Последнее в форуме
20.02.2018 23:27:10
Религиозные новости
Просмотров: 4573
Ответов: 51
20.02.2018 21:07:34
Свет на моём пути
Просмотров: 3436
Ответов: 53
20.02.2018 21:04:24
ВЕСТЬ ТРЕТЬЕГО АНГЕЛА
Просмотров: 13878
Ответов: 190
15.02.2018 11:24:53
Женщина и дракон–кто они? Число 666–значение.(Отк.12-13гл)
Просмотров: 1834
Ответов: 18
14.02.2018 17:31:40
Послание Павла к Евреям
Просмотров: 1356
Ответов: 23
11.02.2018 11:20:48
СПАСЕНИЕ - ЗАПУТАННАЯ СУТЬ...
Просмотров: 130233
Ответов: 666
29.01.2018 19:41:35
Как приблизить 2 пришествие
Просмотров: 190
27.01.2018 22:13:02
Послание Иакова. Уроки СШ 4 квартал 2014 года
Просмотров: 1377685
Ответов: 142
16.01.2018 22:09:20
Изюминки
Просмотров: 109390
Ответов: 274
13.01.2018 11:51:38
независимо от дел закона.
Просмотров: 22565
Ответов: 45
12.01.2018 22:02:01
Пусть Бог заботится о Своём
Просмотров: 24932
Ответов: 53
30.12.2017 20:44:23
Борьба и мужество
Просмотров: 15210
Ответов: 132
29.12.2017 19:06:42
ПОСЛАНИЕ К РИМЛЯНАМ
Просмотров: 3145
Ответов: 12
22.12.2017 22:38:55
144 000 отмеченных печатью – кто они? (Отк.7 гл)
Просмотров: 1751
Ответов: 3
30.11.2017 11:27:03
Голоса труб – духовное значение знамений. (Отк.8-9 гл)
Просмотров: 1866
Ответов: 10
26.11.2017 08:37:55
1Кор.11:3
Просмотров: 6358
Ответов: 15
21.11.2017 10:14:49
2016 / 2 - "Евангелие от Матфея" / 3 - Нагорная проповедь
Просмотров: 18771
Ответов: 52
19.11.2017 03:04:41
Христианское поселение
Просмотров: 15048
Ответов: 22
11.11.2017 14:28:27
У одра умирающих
Просмотров: 14117
Ответов: 24
05.11.2017 19:59:48
Структура Откровения
Просмотров: 7576
Ответов: 16
04.11.2017 17:04:15
Православие о протестантизме
Просмотров: 9546
Ответов: 7
19.10.2017 10:28:48
Открытие печатей, – духовное содержание. (Отк.6 гл)
Просмотров: 2587
Ответов: 7
22.09.2017 19:24:10
Где будет труп, там соберутся орлы. (Мф.24:28)
Просмотров: 4383
Ответов: 16
21.09.2017 09:59:23
Престол в небе – символ духовной власти. (Отк.4-5 гл.)
Просмотров: 2141
Ответов: 9
Логин:
Пароль:
Регистрация
Забыли свой пароль?
Войти как пользователь:
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

У одра умирающих

Russian-English  /  Англо-Русский 

Поиск  Пользователи  Правила 
Закрыть
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация
Войти
 
Страницы: 1
RSS
У одра умирающих, Жизнь и смерть глазами лютеранского пастора
 
Предисловие от издательства "Библия для всех"

В ваших руках переиздание редкой книги, которого могло бы и не быть,если бы не случай.  Когда мы готовили к выпуску второй сборник классика русской литературы Н.С.Лескова и выбирали наиболее интересные его произведения о христианской вере, любви, о добре и зле (в основном не печатавшихся в советский период), мы нашли очень теплый отзыв о Розенштаухе и его книге "У одра умирающих".   Вот что пишет Н.С.Лесков:

"Был в России один превосходный мастер наблюдать умирающих и реально воспроизводить их собственное предсмертное поведение и поведение их родственников и друзей.  Это Иоганн Амброзий Розенштраух, известныйв свое время евангелический проповедник в Харькове. Он был прекрасный, умный и безупречно правдивый христианин, пользовавшийся уважением всего города... Свидетельство такого человека должно внушать доверие.

По нежному участию к людям Розенштраух являлся везде, где людей посещало горе, и видел множество смертных случаев, которые и записывал у себя не для печати; но после его смерти описания эти напечатаны в книге... Кто хочет видеть реально, но не с медицинской точки зрения сделанные описания умираний, тот не дурно сделает, заглянув в эту книгу.  Там целая масса наблюдений, и при всяком всё один и тот же сюжет, - то есть люди умирают, но как несходно, как различно поведение всех этих умирающих и людей им близких!  За реальностью в описаниях нет остановки. Рассказывается всё..."

Заинтригованные отзывом знаменитого писателя, мы прочли записки Розенштрауха и убедились, что, хотя эта книга и была издана более ста лет назад, она не устарела.  Ведь в ней говорится о том, что не минует никого, - о смерти.  В.Даль определяет смерть человекакак конец земной жи зни и переход к вечной.  Каков будет этот переход?  Как живем, так и умирать будем.  Хорошо, если по жизни нас вел добрый, опытный наставник, но еще нужнее его утешение и наставление на смертном одре.  Таким добрым пастырем душ человеческих был Розенштраух.  Многим он помог в свое время.  А ныне у нас есть возможность узнать об этом замечательном человеке, прочесть его наблюдения о жизни и смерти, получить наставление, утешиться и, может быть, утешить ближнего.

"Библия для всех" 1998




 
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Предисловие от издателя "Типография Императорской Академии Наук"

Предлагаемый труд заимствован из книги, ныне весьма редкой, появившейся в 1845 г. в Лейпциге, под следующим заглавием:  "Из бумаг покойного проповедника и советника консистории в Харькове И. А. Розенштрауха".  Мы перевели из нее, с небольшими сокращениями, ту только часть, которая показалась нам наиболее занимательною и важною.

Личность Розенштрауха, замечательная сама по себе, имеет для нас еще особенный и нтерес: покойный пастор жил и умер в России, все время своей с лишком двадцатилетней пасторской деятельности провел он в одном из наших губернских городов, умел заслужить любовь высокое уважение не только своих прихожан, но можно сказать, целого города, где и теперь еще, почти тридцать лет спустя после его смерти, помнят его и с почтением произносят его имя.

Нельзя не упомянуть здесь того замечательного обстоятельства в жизни Розенштрауха, что уже в зрелом возрасте (пятидесяти лет) почувствовал он влечение к изучению богословия.  Выдержав требуемый экзамен и получив место пастора, он разделил между детьми почти все свое, довольно значительное, состояние, оставив себе только необходимое для существования, и все обязанности свои затем исполнял безвозмездно до самой кончины.

"Розенштраух, - так описывает покойного один из его друзей доктор Блументаль, - был одною из тех не совсем обыкновенных личностей, с которым нельзя встретиться и разойтись равнодушно.  Видевший его и говоривший с ним хоть раз - получал к нему симпатию или антипатию, но, наверное, не оставлял его равнодушно.   Его богатая опытностью жизнь выработала в нем твердый и определенный во всех отношениях характер, и христианство, принятое таким энергическим характером, также высказалось в нем определенно и полно и тотчас же сделалось средоточием всей его духовной жизни и деятельности.  Что он чувствовал и думал, то он и высказывал каждому без утайки, и потому естественно должен был сделаться "для одних запахом смертоносным на смерть, а для других запахом живительным на жизнь"  (2Кор.2:16),  смотря по нраву тех, с кем он имел дело.

Жизнь его здесь была в полном смысле слова жизнью странника в дали от его любезного отечества.  Тихая, но непреодолимая тоска по по родине, по его небесной отчизне, до того владела всею его душою, что он действительно потерял всякое чувство к чисто мирским отношениям и обстоятельствам земной жизни.  Потому-то столь многие, которым такой образ мыслей казался странным и непонятным, судили о нем совершенно ложно и считали его холодным, бесчувственным человеком, который не трогается несчастием ближнего, -  между тем, как сердце его билось горячей любовью к каждому и он охотно и с радостью, кажется, пожертвовал бы жизнью для спасения заблудшей души.   Конечно, на все житейские неприятности и несчастия другими глазами смотрел он, нежели дети мира;  его сердце действительно недоступно было печали о какой-либо временной потере, ибо в каждом временном страдании видел он средство благодати Божьей к обращению грешника  и радовался тому втайне, в то время как другие унывали и плакали.  Но этот небесный образ мыслей ни мало  не приводил его, однако же, к праздному, созерцательному бездействию, - напротив, он отличался самым точным выполнением всех обязанностей своего звания и поступал в этом отношении с такою добросовестностью, что возбуждал невольное изумление и каждому мог служить примером.

Многочисленные опыты жизни, исполненной треволнениями, освященные христианством, образовали в нем житейскую мудрость, - парадоксальную на мирской взгляд, единственно верную для просветленного ока.

"Пока человек, - говорил он часто, - относительно временного все еще надеется или боится, дотоле не может он быть истинно счастлив, ибо сердце его, волнуемое то надеждою,  то страхом, не знает истинного покоя".  
Одна только была у него надежда: получить вечную жизнь, и один только страх одушевлял его: страх прогневить Господа - все же временное почитал он нестоящим надежды или страха, ибо он раз навсегда отдался в милующую отеческую руку Божию,  в твердом убеждении, что она устроит его временную судьбу так, как того наиболее будет требовать спасение его души;  перед этой небесною целью исчезало у него всякое временное желание, как легкий утренний туман пред восходящим солнцем!  Мысль о смерти не покидала его ни на минуту.  Утром, пробуждаясь, он думал, не шутя, что это будет последний день его земной жизни; вечером, отходя ко сну, он думал, что уже не увидит более света солнечного, и таким образом жизнь его была постоянным приготовлением к смерти.Ни одного дела, которое он мог окончить сегодня, не откладывал он поэтому до завтрашнего дня, для которого у него вообще не было никаких определенных планов, ибо он уверен был только в настоящей минуте. Потому -то и никакое беспокойство о близком или отдаленном будущем не могло закрасться в его сердце; весь нераздельно он жил в настоящем, и сорвал таким образом не один его душистый цветок, оставляемый без внимания тем, кто жадно гонится за плодами будущего, и так часто теряет то и другое.

На людей он никогда не полагался, равно как и никогда людей не боялся.   "Мой лучший друг, - говорил он часто, - станет виновником моего несчастия,  а мой заклятый враг - виновником моего счастия, коль скоро Господь так определил".  Он охранен был таким образом от тех разочаровний, которым столь многие подвергаются, строя свои планы на людских обещаниях и испытывая двойную скорбь, видя себя обманутыми и в своих надеждах, и в своем доверии к людям.  Тем не менее сердце его было совершенно свободно от недоверия к людям; он ни мало не сомневался в чистоте намерений того, кто делал ему какое-либо обещание, только не строил на нем ничего, очень хорошо зная, что ежеминутно могли случится обстоятельства, которые, и при наилучшем желании, могли сделать невозможным исполнение данного обещания.

Розенштраух был превосходный проповедник и еще лучший духовный отец.  Посещений, требуемых  светскими приличиями, он не делал никогда, но если заболевал кто-либо из его прихожан, то он немедленно являлся, даже без призыва, и охотно оставался у постели больного, окруженный его родными и домашними, поучая как больного, так и здоровых своею любвеобильною речью. Пока длилась болезнь, навещал он больного так  же правильно, как и врач, и оставлял его не прежде, как по совершенном выздоровлении его.  С какой любовью и кротостью говорил он с больным, как умел он незаметно навести его на мысль о предстоящей ему, быть может, кончине, с какою спокойною, твердою верой молился он, как умел он пользоваться малейшим обстоятельством для своей святой цели! И зато, как щедро он был вознаграждаем за свою верность и любовь!

Нижеследующие замечательные опыты и наблюдения Розенштрауса у одра умирающих были им самим записаны и собраны воедино, с присоединением некоторых замечаний и пояснений.


Санкт-Петербург, 1863
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Розенштраух,  "У одра умирающих"  

Сохранены синтаксис и пунктуация оригинала.


Возвратиться, обратиться, перейти к противоположному образу мыслейи действий, можно как в добром, так и в худом.  Все дело в том, в какую сторону обращен был под конец, когда уже возвращение невозможно. Потому-то так решительны для целой жизни и  для вечности предсмертные часы каждого человека.  «Если упадет дерево на юг или на север, то оно там и останется, куда упадет»(Еккл.11:3).  Это прямо согласуется с Иез.33:13-19.   Величайшее внимание поэтому должны обращать верные отцы  духовные на Божиих последние дни и васы своих духовных чад, чтобы или предотвратить отпадение, возможное и в последнюю минуту,  или вызвать спасительное обращение, пока оно еще возможно.  Кто знает и верит, как драгоценна в очахБожиих каждая душа христианская, искупленная не золотом и серебром, но бесценною Кровью Иисуса Христа,  тот, конечно, не пожалеет ни труда, ни времени, словом никакой жертвы, коль скоро он может оказать столь важное влияние на решение вечной судьбы бессмертной души;  в последнем легко может убедиться каждый служитель церкви, бывший свидетелем тех разнообразных и часто поразительных явлений, какими сопровождаются    последние часы и минуты умирающих.   И если бы сделанные таким образом опыты обнародовались  в каком-либо периодическом издании, тогда менеераспространено было бы то заблуждение, что с преподанием святых даров все сделано, что нужно, к удовольствию обоих сторон.  Я только двенадцатый год пастором, но уже и в это время успел убедиться на опыте, как важно влияние наставника, советника, утешителя и сомолитвенника у одра умирающего.  В надежде побудить и других к тому же, решаюсь я рассказать многие подобные опыты свои, которые мою собственную веру укрепили, сделали для меня в высшей степениважною эту часть моих обязанностей и позволили мне заглянуть в глубину сердца, как умирающих, так и моего собственного.
Перед вступлением моим в должность чувствовал я величайшее, по-видимому непреодолимое отвращение к трупному запаху и к самому зрелищу мертвеца.  Первый покойник, которого, по посвящении моем, пришлось мне хоронить, был девятилетний мальчик,  последний сын престарелых родителей, не могших уже надеяться иметь еще детей.   Это было жарким летом, и предполагал, не без основания, что труп уже в полном разложении.  Я купил себе поэтому коробочку с губкою, наполнил ее уксусною кислотою и держал ее скрытно в руке, чтобы нюхать в случае нужды.  Уже при самом входе в дом покойника сильный запах несся мне навстречу,  но никто из быших тут не обращал на него, по-идимому, особенного внимания.  Се проникнуты были только жиейшим участием к удрученным скорбью родителям, и многие просили меня утешить несчастных, боровшихся с отчаянием. Оййдя в комнату, я увидел отца и мать  распростертыми над трупом  усопшего сына, которого нельзя уже было узнать,  -  они обнимали его, целовали попеременно, причем всякий раз поднимался с трупа рой мух и потом опять садился на него.  Я внутренне и глубоко устыдился своей изнеженности, и, как вор, застигнутый врасплох, поспешно сунул свою коробочку в карман, не употребив ее ни разу.  Как охотно оставили бы у себя родители это гниющее тело, если бы это было возможно, а тебе и простой запах противен, думал я, и, вспомнив о просьбе, которою я встречен был уже в передней, горячо помолился я  о слове утешения Тому, Кто один может его дать.  Его милосердие не отринуло моей молитвы, и этот час вдвойне благодатен был для последующего отправления моей должности;  ибо отвращение мое, благодарение Богу, исчезло, мои дотоле нежные нервы обоняниястали почти нечувствительны к трупному запаху, и я научился с того времени, при похоронах, менее  заниматься умершими, но тем более живыми, ибо в подобных обстоятельствах сердца более доступны как утешению из Слова Божия, так и убедительным увещаниям.
При некоторых последующих смертных случаях просили меня сказать нечто и о том, с какою верою, радостью и спокойствием переходили умирающие  в лучший мир.  Я это и делал, припоминая слышанное мною от других, но мне хотелось и на собственном опыте убедиться в том.  Я был тогда действительно очень занят.  Приход в городе был велик; к нему причислены были еще многие колонии, которые от времени до времени надобно было навещать;  в школе, кроме того, обучал я ежедневно Закону Божию; немало было и писанья.  Но я выиграл много времени, отказавшись от всех общественных удовольствий, которые не только время похищают, но и сердце охлаждают, и весь отдался обязанностям своего звания.  Я принял намерение – и благодать Господня помогла мне его выполнить – отныне присутствовать, по возможности, при умирании каждого из моих прихожан;  и я тем более укрепился в этом намерении, что, как мне казалось, Сам Господь помогал мне в этом.
Вскоре за тем заболел один достойный христианин, член церковного совета, и, по исповеди, принял святое причастие;  я стал ежедневно навещать его, выходя из школы в 12 часов.  Однажды, без всякой видимой причины,  вспало мне на мысль посетить больного прежде школы.  Вовсе не думал я найти его при смерти, но в сенях уже услышал я пение.  Войдя в комнату больного, увидел я здесь от 8 до 10 особ;  один из присутствующих, стоя у постели, подсказывал стих, который затем все вместе пели.  Больной лежал с сложенными на молитву руками и кивнул мне с невыразимой улыбкою, чтобы и я принял участие в пении.  Все более и более просветленным и сияющим делался его взгляд, все выше и выше подымал он свои руки и верхнюю часть тела, - и когда гимн окончен был, тихо упал он, бездыханный, назад, дав мне первое очевидное доказательство, что Христос для Своих, отнимает у смерти ее жало и горечь.
Впоследствии не раз еще доводилось мне быть свидетелем подобных утешительных зрелищ, - и могу сказать по истине, что ни одного еще верующего не видел я умирающим, но многих видел усопшими.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
В городе О. находилась бедная женщина, страдавшая водяною болезнью в груди, не позволявшей ей лежать. День и ночь сидела она, согнувшись на деревянном стуле, оперев седую свою голову о спинку другого стула, стоявшего перед  нею, от чего лоб ее покрылся жесткою роговидною кожею. Когда я в первый раз, на исповеди, подал святое причастие старушке Ц., то хотел было утешить ее в ее жестоких страданиях. Но она остановила меня с величайшей строгостью: «Как, Вы хотите быть пастором?   - Сатана Вы, а не пастор! Что Вы мне толкуете о страданиях, которые я заслужила своими великими грехами? Что они такое в сравнении с страданиями нашего безвинного Господа? - О них говорите со мною, чтобы я могла почерпнуть в них утешение для себя против грехов моих!» Этот  урок из уст простой колонистки был нужен мне, едва несколько месяцев только посвященному в проповедники, и - слава Богу! - он не остался бесплодным. Я почувствовал почтение к старушке Ц. и стал навещать ее часто, а под конец и ежедневно, не для того, чтобы ее утешать, но чтобы самому поучачиться у нее, послушать ее молитв или вместе с ней помолиться.

Однажды застал я ее в слезах. Так как доселе она терпеливо и бодро переносила свои страдания, то это удивило меня, и я спросил ее о причине ее горя. «Ах! Волосы, волосы, - сказала она, - все лезут мне в глаза!» Длинные космы ее седых волос  свешивались за спинку стула; я взял ножницы и отрезал их. «Ах! Не об этих волосах говорю я! - воскликнула она. - Когда я так целую ночь и большую часть дня сижу совершенно одна, вдруг пред глазами моими ложится волос; он толстеет, вырастает в гору и заслоняет мне моего Иисуса; много стоит мне тогда слез, просьб и молений, чтобы эта гора снова обратилась в волос и по милосердию моего Спасителя вовсе исчезла!»   Тут понял я, что она говорила о грехах молодости, которые тогда кажутся нам не тяжелее и незначительнее волоса, в старости же и на скорбном одре болезни восстают они пред нашими духовными очами во всей их величине, когда мы проникнуты истинным раскаянием (см. Пс.39:13). Теперь только стал я духовником в настоящем смысле слова. Она рассказала мне случаи из своей прежней жизни, и как ни неопытен был еще я тогда, но при помощи Господней удалось мне однако ж успокоить ее, так вера ее в совершенную заслугу Христа была весьма велика.   Однако же и потом часто заставал я ее в слезах, и однажды я никак не мог ее утешить, несмотря на все мои старания. На мои настойчивые расспросы отвечала она наконец, всхлипывая и почти задыхаясь от слез: «Эту ночь целый пучок волос лег у меня перед глазами, и я до сих пор еще не могу от них отмолиться! Я погибла, - говорила она, - потому что для такого греха не найти мне прощения и в Крови Христа», - ее больная грудь страдала при этом невыразимо.   Много стоило мне труда убедить ее признаться мне в том, что ее так мучило; наконец она уступила моим настойчивым просьбам и рассказала мне следующее: однажды (в О. тогда не было ни евангелической церкви, ни пастора) в день Светлого Христова Воскресения проходила она мимо русской церкви и, привлеченная пением, преклонила колени на ступенях входа; невыразимое желание святого причастия овладело ею. На пути домой какая-то женщина подала ей из окна кусок большой белого хлеба. Тут вошел в нее сатана (это ее собственные слова): «Я побежала домой, - сказала она, - заперла свою землянку, налила немного воды в горшочек, помолилась, исповедалась, произнесла слова освящения над кусочком белого хлеба и водою - и САМА СЕБЕ ПОДАЛА ПРИЧАСТИЕ». Этот-то великий грех вспомнился ей прошедшую ночь и так сильно мучил ее. Господь благословил мои усилия, и мне удалось совершенно успокоить ее на этот счет. Тогда запела она хвалебный гимн Св.Деве Марии с такою силою, что я думал, что ее слабая грудь не выдержит такого напряжения.

Вскоре после этого - это было в субботу - сказала она мне, что она умрет в предстоящую ночь, и казалась озабоченною тем только, что ее нельзя будет положить в гроб, так как ее спина от старости и долгого сидения согнулась совершенно наподобие серпа. Я и на этот счет ее успокоил; она простилась со мною в твердом предположении, что в этой жизни мы уже не увидимся более. Я попросил ее дочь, бывшую тут, тотчас дать мне знать, если что случится, потому что я не нашел в больной никакой перемены, которая заставляла бы предполагать близость ее кончины.   Из неуместной деликатности, чтобы не потревожить меня, послали за мною уже утромв воскресенье в 6 часов. Я нашел старушку Ц. еще живою, хотя уже без языка и слуха; она лежала, к удивлению моему, совершенно прямо и с просветленным лицом, на котором ясно выражался мир Божий.

Тотчас начал я молиться, медленно и громко, но она не подавала никакого знака, что слышит меня.   Так продолжал я до 7 часов, наслаждаясь ее просветленными чертами лица. После 7 часов она сделала легкое движение устами, и - тихо оставила душа ее свою земную оболочку!   Женщины, бывшие здесь, хотели тотчас же поднять умершую с постели, чтобы омыть ее и одеть, и потому просили меня удалиться. Но мне ияжело было так скоро расстаться с моим почившим другом, и - я не стыжусь это сказать - моею наставницею; я попросил поэтому еще оставить ее так лежать, так как она часто выражала желание хотя раз еще в жизни быть в состоянии полежать прямо и вытянуть свои члены - желание, которое Господь так чудесно исполнил еще не задолго до ее кончины!

Наконец пробило восемь, и я должен был спешить домой, чтобы приготовиться к богослужению. Когда я ближе подошел тут к кровати, чтобы проститься, медленно поднялась правая рука покойницы над моею головою, держалась несколько мгновений над нею, как бы благословляя, и тихо опустилась опять. Странное, но отнюдь не боязливое чувство овладело мною, когда я увидел поднимающуюся руку старушки, целый час уже как скончавшейся. В тот же жень сообщил я этот случай трем лучшим местным докторам; они старались доказать мне, что жизненная сила сосредоточилась в руке, что поднялась она совершенно естественно, и только случайно произошло это в тот самый момент, когда я хотел проститься с покойницею!

Я стою на краю могилы и знаю, КОМУ я вскоре должен буду дать отчет! Ложного истолкования, обвинения в мечтательности, благодарение Богу, я не боюсь, но я не хотел бы также подать повод к соблазну!   Пусть дело останется нерешенным! Я знаю однако ж, что этот случай оказал на меня в то время весьма благодатное влияние.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Всего удивительнее мне те умирающие, которые утверждали, что видят Господа, и даже рассказывали, что Он говорил. Я не стану решать, насколько они действительно видели и слышали, но когда уже не осталось надежды на выздоровление, конечно, каждый христианин пожелает быть окруженным подобными приятными видениями, которые облегчают ему переход из этой жизни и наполняют его радостною надеждою того, что ожидает его в вечности, нежели, с несказанною тоскою видеть приближение неотвратимой смерти, уже здесь предвкушая муки ада и наяву и во сне быть мучимым страшными видениями – чему я также видел многие примеры и расскажу их потом.

Я довольно пожил в свете и знаю, как он судит о так называемых видениях; помню еще слишком хорошо, как я сам о том думал, потому мне и в голову не может прийти приводить здесь доказательства в пользу возможности или достоверности подобных видений. Верующий в Библию никогда не допустит, что рука Господня сократилась и что Он не может сделать теперь того, что Он делал прежде.   Хотя довольно нам Моисея и пророков, и блаженны невидевшие, но уверовавшие; - но если вера пребывает твердою до конца, если верующие нимало не сомневаются в обетованиях вечной жизни, если «разрешиться и быть со Христом» (Фил.1:23) делается сердечным желанием, и блага мира являются в настоящем их свете, а заслуга Иисуса ценится выше всего, когда наконец, все мысли и желания постоянно направлены только на Возлюбленного, Который «прежде возлюбил нас» (1Ин.4:19) и Которого вскоре надеешься увидеть «как Он есть» (1Ин3:2), - что удивительного, что с Ним и о Нем говорят так, как бы действительно видели Его пред собою? Таково блаженное состояние некоторых верующих на одре смерти, - я вовсе не хочу этим сказать, что то,  что умирающие выдавали мне за виденное или слышанное ими, было только обманом чувств или мечтою воображения.    Каждый может думать о том, как хочет. Но я грубо погрешил бы, если бы, из боязни быть осмеянным, скрыл истину, сообщение которой может и других побудить сделать наблюдения над тем же предметом и найти, быть может, еще более того, что мне милость Господня дала увидеть и услышать ; ибо то, чему мне удалось быть свидетелем, без сомнения, не единственные случаи этого рода. Но многое зависит от того, кто окружает умирающего!

Перчаточник Г. Много лет страдал внутреннею болезнью, которая причиняла ему жестокие страдания и наконец сделала его неспособным к работе. Я познакомился с ним уже в городской больнице, где он и святое причастие принял. Начальник этого заведения, в угоду мне, клал больных евангелического исповедания по возможности вместе. Через это больные могли взаимно друг друга утешать и назидать и могли пользоваться посещением священника.   Всякий раз, когда я приходил, сообщал он мне меткие замечания о душевном состоянии своих соседей что весьма облегчало мне исполнение моей обязанности, указывая, как должно мне говорить и вообще обращаться с тем или другим.

Однажды он сказал мне: «еще один немец пришел, но я не знаю его», - и он указал мне на кровать его в отдаленном углу комнаты.   Я подошел к новому гостю, поклонился и хотел спросить о его здоровье, но он предупредил меня, воскликнув грубо: «Я католик, и вам нет до меня дела!» Я отвечал ему ласково, что я вовсе не имею намерения обратить его к евангелическому исповеданию, но хотел только изъявить ему свое участие как больному и предложить ему, в чем могу, свои услуги.   Но он оставался холодным и упрямым и не снял даже потом своей шапочки во время молитвы, хотя это делали обыкновенно больные православного исповедания, когда силы их им то позволяли. При последующих посещениях однако же стал мой католик не только ласковее, но и подзывал меня к своей кровати, и с обнаженною головою и сжатыми руками внимал молитве или другим священнодействиям. С бедным Г. между тем делалось все хуже, страдания его усилились, и от него пошел такой такой нестерпимый запах, что больные просили перевести их в другую комнату. Его покорность и терпение возрастали в то же время столь заметно, что приводили в удивление даже главного доктора П., увеличивали его участие к больному и побуждали делать все возможное для облегчения страданий его. Теперь в целой палате остались только двое: Г.  и тот католик – сапожный подмастерье (я забыл, к сожаленью, его имя).

За восемь дней до смерти Г. простился со мною и этот последний; он выздоровел и хотел выписаться в субботу. Я просил его навещать меня, что он и обещал мне, но в понедельник утром я нашел его еще в больнице. Я выразил ему свое удивление, видя его еще здесь. «Я остался, чтобы только дождаться вас – отвечал он, – прислужники совсем не смотрят за бедным Г., потому что боятся заразительного запаха, исходящего у него изо рта, и когда подают ему декокт ((отвар лекарственных трав)  единственное, что он мог еще принимать), то так спешат, что более попадает ему на грудь, нежели в рот, тогда как он и без того с трудом и только понемногу зараз может глотать, но тем чаще ему хочется пить». Тут он показал мне отрезанный кусок чубука, которым он помогал пить больному: набрав в рот декокту и наклонившись к страдальцу, он, при помощи чубука, старался пропустить ему жидкость в горло. «Воистину, ты милосердный самарянин», - сказал я и пошел тотчас к начальнику больницы попросить его, чтобы он позволил этому благородному человеку остаться в заведении до кончины кроткого страдальца Г., хотя собственно его, как совершенно здорового, следовало бы уже выпустить.   Я без труда получил это позволение, и теперь этот великодушный человек мог с дроброй совестью продолжать начатое им дело любви, не выдавая себя за больного и не прибегая таким образом ко лжи.   Г. принял еще раз святое причастие, и я отважился обнадежить его, что он не оставит этого мира, не увидев Господа столь же близко, как некоторые особы, которых я называл ему и которых он лично знал.

Сознаюсь пред Богом, что после нескольких сделанных мною опытов в этом роде подобное обнадеживание я считал тогда совершенно уместным и нимало не дерзким. С опытным товарищем я не мог тогда посоветоваться  и следовал только тому, что я часто замечал у умирающих с радостною верою. Всю следующую неделю больной лежал тихо с закрытыми глазами, но слышал все, как это я мог заметить при молитве моей, и отвечал на мои вопросы.   В пятницу он, казалось, близок был к концу, и уходя я попросил послать немедленно за мною, когда с ним станет хужже. В субботу и воскресенье я не был в больнице, но зато тем ранее пришел в понедельник. Уже внизу сказал мне привратник: «Кажется Г. скончается в эту ночь, - вчера еще началась предсмертная борьба». То же повторил мне и сапожный подмастерье, когда я вошел в комнату больного, прибавив, что со вчерашнего дня он ничего не видит и не слышит. Я подошел ближе, стал молиться и мне показалось что он уже не так тяжело дышал и даже как бы сделал усилие сложить руки на молитву; я стал тогда говорить громче и медленнее и, окончив, спросил его: «Понял ли ты меня, любезный Г.?» Вместо ответа, к величайшему удивлению нашему, произнес он громким и твердым голосом, хотя обыкновенно говорил тихо: «Серебряные виноградные лозы, золотые грозды – и прекраснейший Садовник простирает ко мне Свои объятия! Ах, если бы вы могли все это видеть!» И с этими словами он тихо испустил дух.

Сознаюсь, что это послужило великим укреплением моей вере и побудило меня, много лет спустя, дать подобное обещание одной больной, кончину которой я расскажу ниже. Оба они оставили мир, не чувствуя ни малейшего страха и горечи смерти, и здесь уже предвкушая ожидавшее их блаженство.

Но что в предсмертные минуты и устрашающие адские представления могут происходить в душе человека, потерявшего уже слух и зрение, но сохранившего еще полное сознание – показывает следующий случай.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Коллежский советник фон М., несмотря на свои преклонные лета, жил весьма распутно.  Часто он говорил мне:  «Что вы все проповедуете по Библии, а не по философски?»  –  «Потому что я не философ, и в несчастии, как например в минуту смерти, только Библия, а не философия, доставляет утешение»,  –  отвечал я.  Наконец он опасно заболел и доктора имели мало надежды на его выздоровление.  Я был позван причастить его и, зная его убеждения, приготовился к трудной борьбе.  Сверх чаяния, нашел я его обливающимся слезами самого искреннего раскаяния; его жена и взрослые дети, принадлежащие к греческому исповеданию, окружили его.  Он повелел своих домашних, и тут последовала потрясающая для всякого верующего истинно назидательная сцена.  Все, что я, соответственно его положению, считал нужным сказать пред подаянием ему святого причастия, переводил он по русски, чтобы все могли понять, и отвечал затем на мои вопросы с таким смирением и самоуничижением, обвинял себя в стольких грехах, входил в подробности столь многих поступков, с такими слезами раскаяния просил свое семейство и даже слуг своих о прощении, с такою искренностью обещал исправиться и, по мере сил, загладить прошлое, если он останется еще в живых, что я от всего сердца дал ему отпущение и причастил его.  
 
Я оставил его совершенно успокоенным и в истинно христианском настроении ожидающим смерти.  В этом добром настроении духа оставался он много дней.  Но по мере выздоровления опять стал он, при посещениях моих, заговаривать со мною о посторонних вещах, и все предосережения мои не рассеивать себя подобными мыслями  потеряли всякое действие, лишь только он почувствовал себя вне опасности.  Он совершенно выздоровел и опять стал таким же, каким был до болезни.  Долго спустя увидел я его однажды выходящим из дома, куда ему не следовало бы и заглядывать.  Я издали погрозил ему  пальцем;  смеясь, он отвечал мне тем же, подошел ко мне, подал мне руку и с казал:  «Вы были бы отличнейшим человеком, если бы только поменьше говорили по Библии!»   –  «А что доставило вам утешение в вашей болезни, не Библия ли?»  Смеясь, он оставил меня, а я вздохнул о нем к Господу!  

Мы жили далеко друг от друга и я мало слышал о нем.  В первый день Рождества получил я от друга его дома записку, приглашавшую меня тотчас по окончании богослужения прийти к колежскому советнику фон М.  По прибытии моем семейство его стало  просить меня, чтобы я причастил  его.  Послав за всем необходимым для того, я вошел в комнату больного;  она наполнена была людьми, частью знакомыми мне, частью незнакомыми.  Больной находился уже в агонии и сильно хрипел.  Я приблизился к его кровати и стал громко говорить, но присутствующие заметили мне, что это напрасно, что уже со вчерашнего дня он ничего не видит и не слышит и даже не осознает того, что происходит вокруг него.   Я спросил тогда, зачем же не позвали меня прежде?  Мне отвечали, что еще вчера перед обедом не было никакой опасности, но что  затем он вдруг впал в это состояние.  Родные настаивали, чтобы я причастил его –  для них было бы  позорно, если бы больной умер без причастия.  Я объявил, что готов это сделать, коль скоро удостоверюсь, что он может меня понимать и в состоянии отвечать, по крайней мере, на самые необходимые вопросы.   «То невозможно!»   –  уверяли присутствующие и также члены семейства;  уже со вчерашнего дня все попытки   их в этом отношении оставались тщетными, прибавили они;  и действительно, у кровати больного говорили о его погребении так громко, как бы он был уже мертв.

Родные между тем все настойчивее просили меня причастить его.  «Причастил ли бы больного при подобных обстоятельствах священник греческого исповедания?»   –  спросил я, и на их отрицание отвечал я, что и мне это точно также невозможно.  После новых тщетных попыток удостовекриться – слышит ли меня больной, я объявил наконец, что все, что я могу еще тут сделать, это – помолиться за него.  Родные  преклонили колени и я начал, не возвышая особенно голоса, сердечно молиться за умирающего.  Взоры мои, естественно, устремлены были на его лицо и через несколько минут мне показалось, что я замечаю на нем те же знаки понимания, как и у покойного Г.   они заключались в некотором прерывчатом хрипении и едва заметном движении оцепенелых глаз и рук, что я много раз наблюдал уже и у других.  Я подошел тогда ближе к кровати, стал говорить громко, медленно, явственно и некоторые слова произносил так, как бы  молился сам больной.  Окончивши, спросил я его, почти для формы только:  «Поняли ли вы?»  Громко и совершенно  явственно  отвечал он:  «Все».  Легко представить радость семейства, изумление присутствующих и мои чувствования.  Тут завязался между нами  следующий разговор, причем он отвечал твердо и громко, как здоровый.
 
Я: Что у вас в мыслях?  
Он: Что я погибший, осужденный грешник!
Я:  Это неутешительно;  не находите ли вы однако ж чего-либо, что могло бы вас утешить?
Он:   Ничего, и я чувствую, что я погиб!
Я:  А Кровь Иисуса Христа?
Он:  Она не пролита за такого грешника,  как я.
Я:  Однако ж и за вас, как и за всех грешников, кто только поверит тому.
Он:  Но не я, я слишком много грешил, я не смею.
Я:  Вы смеете, если только с верой и раскаянием желаете того.
Он:  Желаю, но не смею.
Я:  Если вы искренно желаете  того и всю вашу надежду возлагаете единственно на искупительную Кровь Иисуса, то вы смеете!
Он:  действительно ли это так и можете ли вы мне это подтвердить?
Я:  Я могу подтвердить это с доброю совестью и по истине.
Он:  Что же мне теперь делать?
Я:  Чувствуете ли  вы в себе достаточно силы, чтобы причаститься и желаете ли того?
Он:  Мне кажется, во мне достаточно силы и я давно уже желаю причаститься, но я считаю себя недостойным того!   –  Здесь опять впал он в то состояние, в каком я застал его сначала.

Я думал, что он так теперь и скончается, благодарил Бога, что Он еще обнаружил его раскаяние  и его, хоть и слабую, веру, и утешал родных его, что теперь, если бы он умер и без причастия, они всего доброго для него могут надеяться от неистощимого милосердия Христа.   Все попытки получить от него знак, что он ещем слышит, были тщетны.  Мне надобно  было  обождать своего экипажа и сосуда с святым причастием и потому  я не мог еще удалиться.  Вдруг раздалось громкое восклицание больного: «Пашка!»  Я спросил, что это значило?  Мне сказали, что это была старая женщина, прислуживавшая ему в болезни.  Женщина эта пришла и семейство попросило меня выйти в другую комнату.  Все, кроме той женщины, удалились.   Между тем принесли сосуд с святым причастием и спустя четверть часа позвали меня снова к больному, которого я нашел в чистом белье, сидящим на кровати, с сложенными на молитву руками.  Он до такой степени владел всеми способностями духа, что я мог с ним, как с здоровым, говорить, молиться и подать ему святое причастие, и остался в твердом убеждении, что многомилостивый Спаситель грешников умилосердился над его душою и принял ее в число искупленных  Им!  Говорил ли он и что именно, когда его переодевали и обмывали, я не знаю;  но когда семейство его, после причастия, окружило его, чтобы проститься с ним, снова впал он в бесчувственное состояние,  в котором он и скончался спустя несколько часов.

Этот и подобные примеры показывают, как должно остерегаться говорить при умирающих что-либо такое, что может затруднить их предсмертную борьбу или рассеять их, и напротив – стараться утешить их и укрепить их веру назидательными словами, главнейшими библейскими изречениями и краткими, но сильными молитвами, приспособленными к состоянию их души – даже и тогда, когда они, по-видимому, потеряли уже слух, зрение и язык и однако ж, быть может, все-таки слышат, хотя и не в состоянии того обнаружить.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Точно так же было с профессором Т.  

Этот 66-летний старик поражен был параличем во всю левую половину тела и мог только едва внятно лепетать.  Так как он прилежно посещал церковь, причащался и изучал прежде богословие, то я нисколько не усомнился предложить ему принять святое причастие, тем более, что доктор его опасался за его жизнь.  Он согласился, отвечал, как мог, на мои вопросы и святое действие было совершено.

Сверх ожидания, ему стало лучше и хотя он с трудом говорил, но все можно было понять.   Я часто навещал его и в высшей степени был изумлен, когда он стал выговаривать мне, зачем я заставил его причаститься.  Я сослался на то, что он не пренебрегал святым причастием, когда был здоров и что его опасное положение заставило поспешить этим священнодействием.   Но он оставлся угрюмым и недовольным, продолжал говорить мне колкости и воскликнул наконец:  «Чему я 66 лет не мог поверить, тому не научите вы меня верить теперь!»  Все мои  убеждения оставались безуспешны и он повторял только, что я не заставлю его поверить, потому что он уже давно составил себе собственное мнение на этот счет.

Он стал теперь заметно поправляться и я ограничил свои посещения двумя днями в неделю.  Однажды поздно вечером прислала за мною коллежская ассесорша фон К., у которой он жил, прося убедительно немедленно прийти к больному.  Она и дочери ее встретили меня при входе и сказали, что профессор в таком сильном страхе и беспокойстве,   говорит так несвязно и так сильно мечется, что они не знают, что им делать.
 
Увидя меня, больной воскликнул:  «Ну,  докажите с вое уменье, освободите меня от этого страха, который меня мучит, тогда я поверю!»  Я отвечал:  «Это не в моей власти и никогда не утверждал я быть в состоянии сделать что-либо подобное, вера не приобретается доказательствами, но производится Богом в сердцах тех, которые хотят верить и искренно просят Его о том».   –  «Ну, так помолитесь же», - сказал он.    «Охотно,  -  отвечал я,  -  если вы помолитесь вместе со мною;  иначе и моя молитва не поможет, потому что вера никому не навязывается насильно».  Я воззвал к Господу, а больной и прочие присутствующие сложили руки на молитву.

Многомилостивый Господь услышал наше моление и больной совершенно успокоился.  Радость его была неописуема, громко благодарил он Бога и с этого часу стал совсем другим человеком.  Он получил ко мне полное доверие и хотя здоровье его стало поправляться, но он охотно говорил о смерти и заставил меня написать ему духовную.Врач питал полную надежду на его выздоровление и уверял меня, что профессор, при его крепком телосложении, проживет еще много лет.

Тепеь я опять стал посещать его только по средам и субботам.  В последнюю среду нашел я его в таком хорошем состоянии, как только можно было ожидать в его положении;  в ближайшую пятницу вечером проходил я мимоего дома и мне пришло на ум навестить его теперь же с тем, чтобы в субботу остаться уже дома.  При входе в его комнату я нашел его в агонии, с сомкнутыми глазами, без слуха и сильно хрипящим.  Я стал упрекать его прислужника, университетского сторожа, зачем он не известил ни домовую хозяйку, ни меня о таком положении больного.  Тот оправдывался, говоря, что он думал, что тут уже ничем нельзя помочь, потому что,  прислуживая прежде в клинике, он знает, что это признак близкой смерти.

Я приказал позвать госпожу фон К., а между тем делал попытки убедиться, может ли меня слышать больной, но все было напрасно.  Мы узнали, что уже более суток он находился в таком состоянии.  Тут я начал  молиться и спросил наконец (уже с надеждою быть услышанным):  «Поняли  ли вы меня?»  -  «Не только понял,  -  отвечал он,  -  но и молилися вместе с вами и мне стало хорошо!»  так же удовлетворительно отвечал он и на некоторые другие мои вопросы касательно его веры  и надежды на вечность.  Когда же я попросил у него еще некоторых пояснений относительно его  духовного завещания, то он умолк и на все мои вопросы затем я не получил уже ответа.

Он снова впал в прежнее свое состояние, только не так сильно хрипел.  Все тише и тише становилось его дыхание и к утру он уже спал, подобно здоровому человеку.  В шесть он часов он проснулся, приподнялся и крикнул своего прислужника, чтобы перевязать раны.  Когда тот подошел к нему, он обнял его руками, чтобы лучше приподняться, но в ту же минуту испустил дух.  Мирно и прекрасно лежал в гробу бездушный труп.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
К сожалению, не все так счастливо принимаются еще в одиннадцатом часу;  я был свидетелем и противного.  

Купец Ш.,  богатый и с дурною славою человек, получил удар от страха, когда узнал, что его хотят арестовать за открывшийся обман, причем совершенно лишился употребления языка.  Тесть его немедленно послал за мною.  Я слышал несколько о Ш..  но никогда его не видел, потому что он никогда не ходил в церковь, ни к причастию, - тем приятнее, я был удивлен,  когда он встретил меня с распростертыми объятиями и долго целовал меня, обливая мне щеки и грудь обильными слезами.  Я старался утешить его, его беременную жену и близких родственников и предложил им наконец соединиться в молитве к Тому, Кто один может помочь во всякой нужде.   Все согласились, и больной также не показывал никакого знака неудовольствия.  Но лишь только я начал молиться, как он, в исступлении, стал колотить вокроуг себя руками и ногами и испускать такие страшные крики, что заглушал мой голос.  Семейство впало в страх и беспокойство, и я,  при таких обстоятельствах, нашелся вынужденным замолчать.  Я просил в особенности жену его, тестя и тещу ус покоить его, так как он все понимал, что ему говорили, а сам обещал опять прийти, как только позовут меня.

Спустя несколько часов прислали за мною;  больной снова принял меня с разверстыми объятиями, еще дольше прежнего целовал меня, обливая себя и меня слезами, и спокойно выслушива, что я ему говорил;  но лишь только я стал молиться, как прежнее неистовство и крики повторились,  -  только еще громче и ужаснее, так что я должен был перестать.   Я отошел и стал убеждать родственников сделать с своей стороны все возможное, чтобы успокоить его и доставить доступ к нему утешениям религии.

В третий раз приблизился я к его кровати, и еще больше прежнего старался он доказать мне свое расположение объятиями, рукопожатиями и слезами.  Не знаю, быть может, мне следовало оставить молитву, но я не сделал этого, и когда я снова начал молиться, он спрыгнул с кровати, крича и размахивая руками, как бешеный, и жестоко избил бы меня, так как он был силен, и бешенство еще увеличивало его силу,  если бы семейство его не  окружило его, не удержало и не дало бы мне, таким образом, времени уйти в другую комнату.  

Несколько часов спустя он умер.  И теперь еще я не могу себе объяснить этого явления;  разве что  он хотел извлечь пользу из моего кредита (доверия) у местного начальства как гражданина – пастора же он не хотел, но сказать этого не мог, не владея языком.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Кандидат богословия, по имени М.,  был со мною знаком,  посещал меня часто и показывал мне свои проповеди, написанные в евангельском духе.  Я знал, что он иначе думал, нежели писал, жил совершенно по светски и своими разговорами старался совратить с пути истины слабоверных христиан.  Я сблизился с ним, в надежде привлечь его на сторону правого дела и побудить его, по возможности, приязненнее отзываться о Евангелии.  Наконец, он просил у меня позволения говорить по временам  проповеди.  Я охотно позволил, но под двумя условиями: во первых, чтобы он предварительно  давал мне для просмотра свои проповеди, и, во вторых,  чтобы он перестал быть первым танцором на всех балах, потому что эти два занятия по духу евангельскому несовместны.   Он дал мне честное слово более не танцевать, так как он сам видел, как мало действия оказывала бы проповедь, если бы проповедник  поступал так противно Господу и Его апостолам.   Но когда я узнал, что он слова своего не держит, чего он и сам предо мною не мог отрицать, то и я взял назад свое условное позволение.  Тут он открыто стал ко мне враждебен, и вредил мне между прихожанами, сколько мог.

Наконец услышал я, что уже 8 дней, как он опасно болен.  Тотчас поспешил я к нему,  но нашел его на ногах и с ним несколько его друзей, моих противников.  Я спросил его по дружески, зачем он мне не дал знать о своей болезни, тем более, что он находился в опасном положении.  Он отвечал:  «Да, я был действительно опасно болен, но я взял другого доктора, и мне теперь лучше».  Это было в воскресенье вечером.

В понедельник посетил я его вторично и опять нашел его не в кровати, но уже в бреду.  Он узнал менятотчас, но стал ругать, и тут вышло наружу все, что было у него против меня на сердце.  Я не возражал ему и вскоре удалился.  Во вторник утром у меня были похороны по соседству;  сюда же пришла от М. женщина за вторым врачем.   Надгробная проповедь была уже начата. Я не мог, следовательно, тотчас    идти и должен был отложить мое посещение до возвращения с кладбища.

Возле его дома встретил я его врача, который вскричал мне: «Вы спешите, без сомнения, к М.?  Не идите, он весьма опасно болен, почти безнадежен; ваше посещение повредит ему».  -  «Если это так, - возразил я, - то я должен посетить его, чтобы согласно моей обязанности сделать для его души то, что вы делаете для его тела».  М. узнал меня, протянул мне руку и отвечал утвердительно на вопрос:  желает ли он причаститься?  Вскоре за тем принесен был сосуд  с святыми дарами;  но мне очень трудно было получить от больного сколько-нибудь ясные ответы на необходимые вопросы, и я должен откровенно сознаться – только великая уверенность моя, что всеведующему Сердцеведцу достаточно и одного вздоха, так как Он не хочет, чтобы и одна душа погибла, и также опасение, чтобы друзья его не подум али, что я из ненависти не хотел дать ему причастия, побудили меня совершить это священнодействие.  Тут сделались с М. страшные корчи, он кричал, охал, стонал так жалостно, что нельзя было слушать его без ужаса и глубокого сострадания.  Все мои молитвы, мольбы и борение с Богом казались тщетными.  Его состояние было так ужасно, что двое из друзей его, бывшие здесь, к сожалению, совершенно неверующие, воскликнули, глубоко потрясенные:  «Господин пастор, хотя бы не было ни церквей, ни проповедников, то мы бы все-таки обратились – такою страшною смерть мы себе никогда не представляли!»  

К сожалению, это впечатление было у них непродолжительно, и недавно, когда я одному из них, в присутствии многих, напомнил эти слова, то хотя он не отрицал их, но его смех при этом показал, что он эабыл их.

Более суток продолжалась эта раздирающая сердце борьба, пока наконец несчастный, с страшным криком, не испустил дух под моей молитвою;  и после его смерти лицо его было разительно искажено.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Раз только еще видел я подобного умирающего, который тоже, по-видимому, вкусил всю горечь смерти.  Это был действительный статский советник фон Б., к которому я позван был ночью.  Я нашел его уже без языка.  На мой вопрос, почему раньше не прислали за мною, отвечала мне теща его:  «Пока он был в памяти, мы не смели послать за вами».  

В течение 25 лет он только дважды был в церкви – когда венчался и когда крестили его сына.  При конфирмации своего единственного сына он не был уже.  Человек этот был мне чужд, и я мог только тихо молиться о нем.   Бесспорно, я много виноват в том, что не произнес громко несколько раз имени Иисуса: быть может,  Его дивная сила оказала бы свое действие.  Но я был не один с двумя особами греческого исповедания, служанкою и другом дома, и это удержало меня помолиться вслух, тем более, что я не мог предполагать в этом человеке никакой веры в Иисуса, что, впрочем, нисколько не служмт мне оправданием, и мне остается теперь только молить о прощении милосердие Иисуса.

Внутренний ужас больного, вероятно, был весьма велик.  Его большие глаза дико и пугливо вращались, отпрыгивая, по-видимому, от одного страшного предмета, чтобы встретится с другим, еще более страшным.  Так мучился он, пыхтя и сопя, и стал наконец кричать так же жалостно  и страшно, как М., и все громче и пронзительнее, пока черты лица его не оцепенели.  

Никто из его семейства не хотел его видеть, чувствуя непреодолимый страх к мертвецу, и даже его единственного, мною конфирмованного, сына силою только мог я привести к двери комнаты, где труп отца лежал еще на кровати;  но тут он вырвался у меня из рук и убежал.  Чужиек холодные руки убрали труп покойного и положили его в гроб;  никто из родных не удостоил его даже и последнего прощального взгляда, и немного спустя он уже был в полном разложении!  О, каким бедным может сделаться и богатейший, пренебрегая драгоценным нетленным сокровищем веры.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Какая в Евангелии «сила Божия ко спасению всякому верующему»!  Истинно, не по смерти только, но уже в этой жизни начинается блаженство, то есть счастие и мир души, и чувствуется часто всего сильней тогда, когда тело страдает от болезней или лишений.  Христианские радости, такие, какие Господь вкушал на земле, могут жить только в сердце человека, который, подобно Ему, не имеет недостатка в страданиях…  Вообще, всего ярче блистает христианство в поведении семейства, стоящего у одра болезни и смерти нежно любимого члена своего.

Молодая чета Т.,  уважаемая  всем приходом и мне особенно дорогая за свое истинное благочестие, по своей вере, любви, прилежанию и довольству своим положением представляла настоящую картину семейного счастия,  которое еще было возвышено рождением дочери.  Молодая мать сама кормила свое дитя.  Но вдруг она стала хиреть;  оказалось, что у нее исчезло молоко, и, не желая, да и средств не имея, взять кормилицу, эта слишком нежная мать кормила ребенка своего в полном смысле слова своею кровью.

Наконец она должна была слечь в постель, дитя отнято было от груди и приглашен был врач;  но он мало уже имел надежды на выздоровление, да это и с каждым днем становилось очевиднее.  Больная совершенно понимала свое положение и начала готовиться к близкой смерти.  Она вкусила святое причастие с великим благоговением и веселием, радовалась своему близкому отшествию к Иисусу, отрешила сердце свое от всего земного, и хотя она мужа и дитя нежно любила, но разлука с ними не была для нее тяжка, и больше, и чаще говорила она о будущем свидании, нежели о настоящей разлуке.

При всем уходе и попечении о ней, она быстро приближалась к смерти.  Она вполне владела своими способностями, была тиха, отменно дружелюбна, ясна, много говорила о надежде на блаженство, охотно слушала христианские книги и сама указывала гимны или отдельные стихи для пения, когда у нее собирались особы, умевшие их петь.  

В последние дни пред смертью имеля она приятнейшие видения.  Она видела Господа, говорила с Ним и употребляла все свои старания, чтобы описать нам Его приятность и милосердие.  То, что она сообщила нам, послужило к укреплению нашей веры, к оживлению нашей надежды на блаженство и поощрило нас жить по-евангельски.

За день до смерти простилась она с мужем, с ребенком, с своим воспитателем и воспитательницей, заменившими ей отца и мать, с друзьями и со мною также,  –  и одна из всех присутствующих оставалась ясною, спокойною, даже радостною, между тем как все проливали слезы.  Дочь свою Генриету поручила она своей воспитательнице только на несколько дней, так как она, наверное, знала, что ребенок скоро последует за нею;  что действительно и случилось немного дней спустя по смерти матери, так что он мог быть положен еще в одну могилу с нею.

В последний день говорила она менее, но просила меня расспросить ее обо всем, что могло послужить к успокоению нас касательно состояния ее души и к укреплению ее собственной веры. Я сделал это в промежутках между чтением и пением.   Ответы ее были точны, ясны,  и голос ее звучал, как гармоника.  Никогда не забуду я этих милых звуков!  Наконец сама выбрала она гимн для пения.  Мы стали петь его пониженным голосом и как можно тише; когда мы достигли   строфы: «Все мои заботы и печали повергаю я к ногам Твоим, о Иисусе!» присоединилась она к нам, и ясным, звучным голосом, покрывавшим все наши голоса, пропела она эти слова (я взял их потом текстом надгробной проповеди)  –  и уже лежала она бездушною, подобно прекрасной сорванной лилии.  

Радость, при виде такой кончины, преодолела у мужа и воспитателей ее печаль о преждевременной разлуке.  Это ясно высказалось при похоронах.  Только в начале надгробной проповеди пролито было несколько слез,  но скоро утешения евангельские оказали вполне свое действие.  Сердца исполнены были благодарности, хвалы и сладостных чувств, при свежем воспоминании всех дел благодати, явленных Господом у одра почившей.  Чтобы сохранить это прекрасное настроение, я тихо удержал мужа, хотевшего еще раз поцеловать усопшую.  «Туда, к небу с нежными воспоминаниями!»  –  сказал я ему, и он поклонился предо мною,  как бы извиняясь в намерении сделать что-либо предосудительное и сказал:  «Простите меня, любезный пастор!»  Зато я был снисходительнее к нему на кладбище.  Когда могила засыпана была уже землею, он спросил меня:  «Господин пастор, не запеть ли нам «Восхвалите  же все Бога!»?   –  «Конечно», - отвечал я, и сам запел эту песнь.  Кто издали нас видел и слышал, тот должен был почесть нас за счастливых, блаженных людей.  Так умирают, так горюют верующие!
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
...  Сделал фотокопию книги, а вставить не получается. При сохранении появляется ошибка.  Как быть?
Изменено: prognozz - 4 Июл 2015 18:35:24
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Цитата
prognozz написал:
...  Сделал фотокопию книги, а вставить не получается. При сохранении появляется ошибка.  Как быть?
Воспользуйтесь файловыми хранилищами, к примеру яндекс.диск, dropbox, файлы от мэйл ру и после этого разместите здесь ссылку на файл.
В процессе
 
Пример евангельского  богача и слово Господа: «Трудно богатому войти в Царствие Небесное!» показывают нам, как мало времени и охоты подумать серьезно о своем блаженстве, у того, кто живет здесь в полном довольстве.  Не за Божьим милосердием встает, конечно, дело – оно хочет всех спасти – но только за людьми, которые неохотно отрываются от мира, где им так хорошо, которые думают, что еще успеют сделаться блаженными, и потому все далее и далее откладывают свое приготовление к смерти, пока она внезапно не застигает их  и – что еще хуже – думают: достаточно обеспечить свое блаженство, приняв святое причастие в полубеспамятном состоянии.  Тут и самый добросовестный и решительный священнослужитель немногое может сделать, а иногда и ровно ничего.  Сомневаясь и почти отчаиваясь в судьбе отошедшей души, стоит он у одра и не смеет даже громко выразить своих опасений, в особенности, если покойник был так называемый добрый человек, которому друзья его, за его множество добрых дел,  назначают первое место на небе, проповеднику же вручают для прочтения его биографию, в которой говорится всевозможное добро о покойном, только ни слова о его вере, потому что ни сам он, ни его родственники не считают необходимым верить, чтобы быть блаженными.  Если бы даже богатый или знатный больной был убежден в необходимости того, то уже в самом своем состоянии, или богатстве, встречает он величайшее препятствие к удовлетворению своего сердечного желания от глубины души примириться с Богом.  Все противодействует ему, если он, по счастию, не окружен верующим семейством или верующими друзьями.  Пагубный обычай тогда только принимать святое причастие на одре болезни.. когда мало уже надежды на выздоровление, привело в дурную славу это драгоценнейшее из всех сокровищ.  Больной боится потревожить своих родных, спросив святого причастия – как бы объявляя им тем свой смертный приговор.  Семейство. С своей стороны, боится испугать больного подобным предложением, так как оно показало бы ему, что его почитают безнадежным.  Врач, с своей стороны, боится внутреннего волнения для больного, что могло бы помешать его выздоровлению, о котором он, ради своей славы и выгоды, тем более заботится, чем богаче и знатнее больной; и так все соединяется к тому, чтобы упустить благоприятное время, и святое действие совершается таким образом или поспешно, пред самою кончиною,  или когда силы души ослабели.  Если бы даже богатый стоял с бедным  на равной, и притом значительной высоте веры, все таки первому труднее умирать, потому что обольщение богатства незаметными сетями опутывает сердце, и тогда только в первый раз замечаешь это, когда приходится все покинуть.  Там начато иное доброе дело, которое жаль было бы оставить, другое далеко уже подвинуто вперед  и могло бы быть окончено, если бы прожить  еще несколько лет, – и  кто перечислит все самообольщения, которыми даже и верующий прикрашивает свое желание пожить еще!  Если кто нуждается в совете, утешении, ободрении, молитве и укреплении веры, то это богатый или высокопосталенный христианин, – а  тем более неверующие или или даже бывшие врагами Иисуса!  Как важно было бы поэтому убедить прихожан, также и людей высших классов, чаще и безусловнее допускать священника к одру больного, где он столько мог бы принести пользы как больному, так прочим членам семейства, своим утешением, советом, молитвою, в особенности в трудные минуты смерти любимого существа.  Для священника, конечно, нашлось бы время для подобных посещений; да и можно ли сделать лучшее употребление из времени, если чрез то приобретается, быть может, вечное спасение бессмертной душе?  Всякий верный служитель Христов, знающий и чувствующий важность своей должности, как проповедника примирения с Богом, сделав при помощи благословении Господа несколько счастливых опытов, наверное, найдет в подобных трудах скорее отдохновение, нежели бремя.  Но часто Господь и испытывает также веру и терпение рабов Своих, чтобы тем блистательнее показать им затем Свою славу.  Доказательством тому служит следующий пример.


Изменено: prognozz - 9 Июл 2015 23:42:11
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Майор фон К., женатый на особе греческого исповедания и живший в доме ее родителей, одержим был болезнью в высшей степени мучительною, и доктора потеряли уже всякую надежду на его выздоровление.  Его страдания и близкая ранняя смерть  (ему было только 35 лет),  молодая семнадцатилетняя жена и двое маленьких детей, которых он оставлял, возбуждали к нему всеобщее участие, тем более, что он был известен и уважаем, как отличный человек.

Я его никогда не видел, и, чтобы получить к нему доступ, обратился к друзьям его тестя.  На страстной неделе я был позван причастить его.  Я нашел его не на кровати, и с первого взгляда почувствовал к нему невольное влечение.  Он принял святое причастие с обильными слезами и, как мне казалось, с большим благоговением.  Прощаясь с ним, я просил у него позволения навещать его;  он охотно дал мне его.

После Светлого Воскресения я начал свои посещения и, естественно, говорил о религиозных предметах.  Он слушал меня спокойно, даже внимательно, но молча, хотя делался разговорчив, лишь только речь обращалась на другие предметы, и обнаруживал тогда весьма научное образование.  Долго я не мог растолковать себе его молчания, но через несколько недель все объяснилось.  Так как я часто заставал его за чтением, и притом таких книг, которые должны были только рассеивать его, то я спросил его однажды, не хочет ли он почитать чего-либо более серьезного, и предложил ему свои услуги в таком случае.    Он принял мое предложение, и на следующий раз я принес ему много такого, что применялось к его положению, и между прочим несколько маленьких религиозных рассуждений.  Моя связка книг была завернута в лист бумаги, и много недель видел я ее лежащую в том самом виде, как она была принесена.  Наконец я с просил его: читал ли он мои книги.  Он ответил отрицательно, и на другой день возвратил мне всю их связку назад.  В следующее мое посещение дошло у нас до взаимных объяснений, и тут он со всею откровенностью сказал мне, что мои последующие посещения будут для него не неприятны, если только я не стану говорить с ним о религии, потому что это бесполезно.  До восемнадцатилетнего возраста он был очень благочестив, верил и молился, и истинно целомудренным и невинным юношей поступил в Д. университет, но там профессора ** и *** совершенно, по нем, убедительно доказали ему неосновательность христианской религии, и он сам потом об этом много читал и думал, пока дело не стало ему ясно, и начал затем опять честно  и добросовестно исполнять свои обязанности, что могут засвидетельствовать мне, по истине, его начальники, его друзья и его семейство.  

С этого дня доступ к нему стал мне труден, и, быть может, я устал бы добиваться случаев  говорить с ним, если бы болезнь его не усилилась и надежда на выздоровление вместе с тем не уменьшилась.  К тому же, члены его семейства всячески заботились, чтобы он не умер без исповеди и причастия, что для них, как православных было бы крайне прискорбно.  Уже долго спустя после смерти его узнал я, сколько труда стоило им склонить его принимать меня.  Его отвращение ко мне возрастало, и так как мне нужно было проходить мимо его окна, когда я шел к нему, то он всегда находил время и предлог отказать мне.  Он все еще был убежден, что выздоровеет, лишь только у него будет достаточно сил, чтобы съездить на воды, и думал, что местные доктора не умеют его лечить.   Его страдания между тем возросли до такой ужасной степени, что непонятно было, как его натура могла выносить их.

Около октября, на мой обычный вопрос, как он себя чувствует, отвечал он:   «Я должен умереть».  В первый раз еще заговорил он о смерти.  Я воспользовался этим случаем, чтобы поговорить с ним о его надеждах на вечность.  «Я не знаю, – сказал он, – чем и где я был прежде, нежели родился, и не знаю, что будет со мною, когда я должен буду оставить этот мир».  – «Как это безотрадно однако ж! – возразил я. – Вы разлучаетесь с нежно любящей вас женою, с милыми детьми, с добрыми родными, без надежды свидеться с ними?»  – Он:  «Муж, философ, должен перенести это, как неизбежное». – Я: «А если однако ж потребуют отчета в вечности?». – Он: «Я его не боюсь, если бы это и могло быть! Потому что все свои обязанности я верно исполнял и более делал добра, нежели должен был». – О вменимости греха в смысле Писания и знать он не хотел.  Это был наш последний довольно искренний разговор;  с тех пор он упорно молчал, много что произносил несколько слов или запрещал мне говорить и оборачивался ко мне спиною, если я не умолкал.  Чем опаснее становилось его положение, тем убедительнее просили меня его родные не покидать его.

Однажды спросил я его, отчего это на страстной неделе приняли вы причастие и, как казалось, с большим чувством, а теперь, когда положение ваше ухудшилось и сами вы потеряли надежду на выздоровление, отвергаете вы с таким упорством примирение с Богом? – Он: «Я сделал тогда это в угоду женщинам, которые не давали мне покоя;  слезы же мои были следствием слабости моих нервов». – Я: «Можно призадуматься над тем, что вы сейчас сказали;  если бы вы теперь попросили у меня причастия, быть может я не решился бы подать его вам, так как я знаю, как сильно желают ваши родные,  чтобы вы не умерли без причастия, и, без сомнения, употребят все усилия, чтобы склонить вас к тому;  я поставлен таким образом в неприятное и затруднительное положение – или отказать вам в святых дарах, или допустить вас недостойно причастится их». – Он: «О, на этот счет будьте спокойны.  Скорее сделаюсь я ребенком, нежели повторю такую глупость». – Я:  «Господин майор, теперь знаю я, почему вы должны так долго страдать, вися между жизнью и смертью, чему доктора не могут надивиться.  Вы  жертва своей головы, но не сердца.  Если правда, что до восемнадцатилетнего возраста вы были благочестивы, целомудренны, верующи, принадлежали Христу и только красноречивыми соблазнителями вовлечены были в заблуждение, то вы должны жить  дотоле, пока не обратитесь от глубины сердца и снова не сделаетесь дитятею,….но дитятею Божиим». – «Молчите и убирайтесь!» – воскликнул он в гневе, и я ушел.   После того видел я его только изредка, и наши разговоры были кратки и почти одного и того же содержания:  «Как вы себя чувствуете, господин майор?»  –  «Я должен умереть!»  – «Я знаю это, обратитесь!»  –  «Молчите!»  –  и если я продолжал, то он оборачивался к стене или говорил мне: «Убирайтесь!»

Так продолжалось до 5 января следующего года.  Я отправился к нему, узнав, что он близок к концу и что каждую минуту можно было ожидать его смерти; сосуд со святыми дарами был со мною.  На полдороге уже встретил я слугу на лошади, который просил меня поспешить к его господину.  Семейство больного ждало  уже меня и умоляло меня убедить его принять причастие, так как они не могли его к тому склонить.  Я сказал им, что давно уже желаю того, но, что до сих пор, к сожалению, не мог в том успеть.  Меня ввели к больному, и наш разговор так походил на прежние, что мы как бы заучили его.   Когда он обернулся к стене, приказав мне замолчать и выйти вон, встал я и сказал:  «Господин  майор, как вежливый, образованный человек, вы, конечно, не откажете мне в одной просьбе».  Он умолк, и я продолжал:  «С Пасхи, следовательно в течение 8 месяцев,  навещал я вас часто и совершенно бескорыстно,  выслушивал от вас не одно жестокое слово и не раз даже и дверь мне была указана.  Сегодня я конечно в последний раз у вас;  и мы свидимся опять уже в том мире.  Когда я других больных навещаю, то им и домашним их служит к утешению, когда я молюсь с ними.  Со времени принятия вами причастия на страстной неделе вы не разу мне этого не позволили сделать, позвольте же мне сегодня  с молитвою навсегда с вами проститься».  Он долго молчал, и я хотел уже было удалиться, как он, заметив это, быстро обернулся и, как бы командуя батальоном, крикнул мне повелительно: «Молитесь!»  Я начал тогда вопиять к Богу о душе его.  Через несколько минут он сжал руки и стал повторять за мною.  Я прервал свою молитву и заметил ему:  «Одна устная молитва неугодна Богу, простое повторение моих слов суетно; но если вы можете следить за мною своим духом, то вам не нужно слов, тем более, что вы и без того очень слабы.  Наконец, иное молиться от вашего имени , или молиться за вас;  последнее может быть и без вашего участия».  Он замолчал и когда я кончил, высоко поднял он свои сжатые руки, и мягким, детским голосом сказал: «Дайте мне причастие».  Враг подстрекнул меня спросить его:  «Без сомнения, женщины уговорили вас?»  –  «О замолчите! – воскликнул он, но совершенно другим тоном, нежели каким обыкновенно говорил он мне эти слова. – Дайте мне причастие!»  И это тем более поразительно, что он обыкновенно говорил густым басом, который звучал еще глуше, когда он был раздражен.  Я подал ему святое причастие с полным убеждением, что он его достойно принимает.  Когда все было окончено, протянул он мне руку и сказал мне своим своим обыкновенным густым мужским голосом:  «Благодарю тебя!»  –  «Не меня, возлюбленный сын мой, но благодари Того, Кто столь великим терпением следовал за тобою, привлек тебя к Себе и не оставил меня в лжецах, когда я, в уповании на Его всемогущество, предрек тебе, что ты сделаешься дитятею Божиим,  –  не детским ли голосом даже ты попросил трапезы примирения?»  Тут спросил  я его, не желает ли он благословить своих детей.  Он отвечал утвердительно, и когда я поднес к нему детей, то он возложил на них руки и произнес над ними благословение по русски, что мне, ради присутствующего семейства, весьма было приятно.

Когда, несколько часов спустя, я снова к нему пришел, то нашел его в большом душевном беспокойстве;  теперь только вполне почувствовал  он свою великую вину, что целых 17 лет жил он вдали от Господа и сомневался, прощены ли ему в причастии грехи его,  так как он столь долго и упорно противился благодати;  он верил в обетования Евангелия, однако же не находил в них успокоения и хотел, наконец, знать, отчего он чувствует такой страх,  –   ведь он верит же теперь.  Тут я сказал ему:  «Сегодня утром все шло быстро и легко, и, без сомнения, были бы вы блаженны, если бы умерли тотчас после причастия.  Но милосердие Божие хочет, еще до отшествия вашего отсюда, раскрыть вам всю бездну греха и опасности, в которой вы находились, чтобы вы с тем большею благодарностью почувствовали всю полноту благодати и научились бы ее высоко ценить».  Но когда и эти слова его не успокоили, то я прибавил:  «Сегодня же утром получили мы убедительное доказательство великой силы молитвы, не хотите ли еще раз употребить это драгоценное средство?»  –  «Да, помолитесь!»  –  сказал он и сжал руки.  «Но не хотите ли вы сами помолиться? – спросил я. – И если, быть может, от слабости вам трудно привести мысли свои в порядок, то не помочь ли вам?»  –  «Да, прошу вас»,  –  отвечал  он.  Я стал тогда молиться, от его имени, о том,  в чем он нуждался.  Он повторял за мною, и мир Божий сошел в его душу.  Когда я благословил его именем Господа, то он протянул мне руку и снова сказал: «Благодарю тебя,  –  но  сам себя прервал,   –  нет, не тебя, но там,  у престола Всевышнего вечно будем мы Его благодарить   оба за дарованное нам искупление в Иисусе!»

С этого часа и до полуночи он почти непрерывно и громко молился; потом стал постепенно ослабевать, шевелил только устами и нуждался в посторонней помощи, чтобы держать руки постоянно сжатыми, но оставался в полном сознании.  В 6 часов утра громко позвал он свою тещу и силился поцеловать ей руку, а потом также и у своей жены.  Он соединил их правые руки в своей левой, и, подняв свою правую руку, перекрестил сначала тещу, потом жену свою, и, наконец, самого себя, тихо опустил руку, закрыл глаза и переселился в вечные обители мира.
Изменено: prognozz - 9 Июл 2015 23:43:00
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
***  
Вот один из многих примеров того, как ближайшие родственники противодействуют полному обращению умирающего.
Сын и брат проповедников по имени  Т., неизлечимо больной чахоткою, жил в доме своего шурина, знаменитого врача.  Через посредство друзей дома обратил я внимание его сестры, жены доктора, на то, как важно было бы для больного примирение с Богом и утешение евангельское, и был наконец позван к нему.  Молодой человек весьма обрадовался моему посещению; я причастил его, и продолжал свои визиты, доставлявшие ему, по видимому, много успокоения, хотя он и часто проливал слезы.
Конец его приближался, и его собственный шурин объявил, что он недолго проживет и что всякую минуту можно ожидать его смерти.  Я удвоил тут мои посещения, но всякий раз получал отказ, под тем предлогом, что больной спит.  Я верил тому и менял часы своих визитов, но получал все тот же ответ.  Раз пришел я нарочно в сумерки;  не найдя в передней никого, кто бы доложил обо мне, я вошел в залу;  тогда из комнаты больного, в растворенную дверь, вышла ко мне сестра его, не узнавшая меня сначала, с весьма любезным приветствием, но когда она ближе подошла, то лицо ее вытянулось, и она стала извиняться за брата, что он не может меня принять, потому что спит.  Больной между тем беспрестнанно кашлял, и кто-то громко говорил в его комнате.  Я попросил позволения немного отдохнуть, потому что устал, придя издалека.   Она принудила меня перейти в соседнюю гостиную, дверь которой стояла также раскрытою, так что и оттуда я мог явственно слышать кашель больного и громкий разговор в его комнате.  Немного спустя вышел оттуда приятель больного и сказал мне:  «Ах, господин пастор, вы напрасно беспокоились, больной спит и не скоро еще проснется!»  Видя, что меня не хотят допустить к больному, я ушел и, возвратившись домой, написал к сестре его письмо такого содержания:  «Я узнал от самого мужа вашего и от других докторов, что брат ваш должен умереть, и притом, скоро;  и потому как на вас, на сестре больного, так и на мне,  как на местном пасторе, лежит святой долг приготовить  молодого человека и облегчить ему, по возможности, раннее отшествие его из этого мира утешением евангельским и обетованиями Христа.  Но не в моей власти насильно навязывать себя больному, так как я, по видимому, потерял его доверие, что для меня тем прискорбнее, что здесь нет другого евангелического духовного, к которому больной мог бы обратиться,  –  те же наиболее нуждаются  в священнике, в подобном положении, которые не хотят его.  И потому я передаю свою должность ей, как старшей сестре, и возлагаю на нее ответственность за душу брата в той мере, в какой заключается ее священный долг читать ему книги и молитвы, нужные в его положении, чтобы не перейти ему в вечность не приготовленным;  для чего я и посылаю ей при сем несколько книг».  
Как беглый огонь, распространилось это по городу, и все заговорили о наглом и грубом письме, написанном мною этой даме.  Я не обращал внимания на эти толки, в сознании, что я исполнил свой долг, так как здесь дело шло о вечном спасении души.  Менее предубежденных  просил я прочесть письмо, когда они осуждали меня и были того мнения, что я зашел слишком далеко.   Что же касается до больного, то он умер за карточным столом, с упреками на своих, что они скрывали от него опасность его состояния и обнадеживали в выздоровлении,  между тем как смерть его быстро приближалась.
Изменено: prognozz - 10 Июл 2015 22:01:31
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Правильное, ясное обучение закону Божию в молодости оказывает свое действие в течение всей жизни или, по крайней мере, с редкими только исключениями, на одре смерти.  Обетование  Божие:  Не изыдет слово Мое бездейственным  (Ис.55:11) – оправдывается постоянно на тех, которые часто в течение многих лет жили вдали от Господа и были даже поносителями и врагами Христа;  ибо божественная искра, кажущаяся совершенно потухшею, быстро разгорается в яркий пламень веры, когда огонь скорби коснется ее.

Раз пришел ко мне портной Х. и просил рекомендовать ему искусного хирурга, чтобы  сделать  операцию над его шейною опухолью.   Я посоветовал ему пойти лучше в общественную больницу, где, с меньшими издержками, он найдет более ухода и медицинской помощи.  Он послушался меня, и помещен был в одной палате с земляком, саксонцем, безнадежно больным.  Последнего знал я еще прежде и часто навещал его, ибо он находил великое утешение в слове Божием, и весьма усердно готовился к близкой своей кончине.  Х. был холоден, и более заботился об исцелении своего тела, нежели души.  Но пока он готовился к операции, не только увеличилась первоначальная опухоль, или правильнее нарост, бывший у него на шее, но и по всему телу появилось множество больших и малых яйцеобразных наростов.  Теперь нечего было и думать об операции, и его можно было пользовать только внутренними средствами.  Дыхание сделалось ему очень трудным, и шея его стала толще головы.  Он худел  и не мог лежать, потому что опухоль грозила задушить его.  Также трудно было ему принимать и пищу, а дыхание его походило на скрип неподмазанного колеса.  Тут стал он внимательнее прислушиваться к моим беседам с чахоточным Г., часто и сам вмешивался в них, и всякий раз, когда я уходил, просил меня возвратиться скорее.  Г. услаждался и укреплялся часто святым причастием, которое я ему охотно и подавал;  наконец и Х. пожелал причаститься.  Он попросил у меня также Библию и собрание церковных песен, что я ему и принес;  он читал их целый день, как сказывал мне потом Г., страдания его умножались и доктора думали, что он скоро задохнется.  Он же бранил их, утверждая, что гнездо его болезни внутри, где он ощущает сильнейшие и мучительнейшие боли, нежели в шее,  и мне стоило большого труда удержать его,  чтобы он не выругал докторов своих в глаза.

Вообще он был терпелив, но из себя выходил, лишь только речь касалась его лечения.  Я ничего не знал еще о его прежней жизни и о настоящем состоянии его души.  Но по следующему поводу открылся он мне совершенно, и с тех пор был искренен и откровенен со мною до самой смерти.  Вследствие ли увеличивающейся слабости, или по другой причине, ему стало трудно читать мелкую печать принесенной мною Библии, и потому он просил меня  дать ему другую крупной печати.  Я принес ему экземпляр Библии в четвертку порядочной толщины.  Смеясь, он взял ее в руки, сказав:  «Если бы года полтора тому назад подал мне бы тебя  кто-нибудь, то я швырнул бы тобою ему в голову!»  Удивленный этим, я с просил его:  Разве Библия была вам так ненавистно?»  –  «Тогда да – сказал он – а теперь она мое единственное утешение и радость».  Тут, без  всякого вызова с моей стороны, рассказал он следующее:  он родился в одном из больших городов Саксонии, от весьма благочестивых родителей, получил хорошее школьное образование, учился даже по-латыни, но по смерти отца должен был заняться портняжным ремеслом.  Во время своих странствий, увлеченный разговорами, примерами и книгами, научился он сначала пренебрегать христианскою религией, а потом и смеяться над нею.  В течение 36 лет величайшим наслаждением было для него осмеять Библию и ее почитателей при всяком удобном случае, что ему часто и удавалось между себе равными (он был остроумен и хорошо говорил).  В ремесле своем всегда он был счастлив, зарабатывал много денег и вел веселою жизнь.  Совесть никогда его не тревожила, до тех пор  пока, года три тому назад, не случилось с ним несчастья:  однажды был он в весьма разгульном обществе, верстах в шестнадцати от дома;  на возвратном пути оттуда ночью на третьей версте опрокинулась его повозка, и он сломал себе ногу.  В это мгновение показалось ему, что как бы громовой голос раздался в ушах его:  «Это тебе за грехи твои!»  Тут пробудилась его совесть, он испытывал адские муки, и хотя ему оставалось проехать до дома еще 14 верст, но от сильного страха он не чувствовал даже боли в сломленной ноге.  Пока лечилась его нога, принимал он наилучшие намерения исправиться и давал торжественные клятвы в том, но по выздоровлении случилось с ним точно так, как описывается в Евангелии – он стал всемеро хуже прежнего.  «Теперь ясно мне – продолжал он – что я бы погиб навеки, если бы милосердие Божие не послало мне,  без всякой видимой причины, теперешнюю мою болезнь, за которую я и благодарю Бога, с тех пор, как узнал, что она неизлечима.  Господь дарует мне так много терпения, что я могу переносить свои страдания даже с радостью, и бывают минуты, когда я своей шейной опухоли не отдал бы и за королевство, владение коим сделало бы меня только более достойным осуждения, тогда как теперь я почти не сомневаюсь в своем вечном блаженстве».  С этого разговора сердце его стало предо мною раскрытою книгою.  Описание его  душевного состояния и всего, что происходило в нем в мое отсутствие, всякий раз как я приходил, представляло верную картину человеческого сердца, так легко переходящего от отчаяния к упорству и наоборот.  Его терпение и радость в страдании приметно возрастали;  часто радостно всплескивал он руками, восклицая:  «С императором не поменяюсь!», и благодарил, и славил Бога за свои страдания, ставшие средством к его спасению.  Все, что он в молодости слышал и учил, пробудилось теперь в нем.   При всяком моем посещении приятно удивлял он меня то песнею церковною, то библейским изречением, то учением веры, заученным им в молодости;  память его была так хороша, что длиннейшие песни и целый ряд изречений он мог пересказывать без ошибки, как бы читая их по книге.  Это заставило меня более обратить внимания в нашей приходской школе на заучивание библейских изречений и главнейших церковных песен.  Если 36-летняя греховная жизнь во вражде с Богом не могла задушить этого нетленного семени, то, нимало не откладывая, должно стараться насадить его в сердце дитяти, сколько оно может вместить его, и полагаться на обетование Господа, что слово Его не возвратится к Нему тщетным, не совершив всего того, на что оно было послано  (Ис.55:11).   Для большей части детей это будет и нетрудно;  надо дать только им заметить,  что это нам приятно, хвалить прилежных и пр. – и они сами затверживают их в свободные часы;  я право не знаю, когда они это делают – в школе не назначено для этого свободного часа – и однако же каждую неделю знают воскресное евангелие, а некоторые и более 80 церковных песен.  Во всяком случае время на то они найдут, если захотят, охоту же к тому легко возбудить в них, коль скоро обучение Закону Божию не остается простым делом памяти, но принимается ими к сердцу, что можно заметить и по тому уже, что они с радостью ожидают часов Закона Божия, внимательно слушают и отвечают обдуманно, а не как попало.

Х. жил еще много месяцев, постоянно приготовляясь к смерти.  Святое причастие принимал он часто, и всякий раз всё с большею благодатью.  Он и Г. приобрели значительное влияние над прочими больными, к великой пользе для последних.  Они утешали их, увещевали, обличали и действовали в особенности своим дружелюбием и терпением.
После 18-месячных страданий приблизился наконец Х. к прекрасной и назидательной кончине.  В понедельник на первой неделе поста Х., Г. и еще один молодой человек, лежавший с ними в одной палате, приняли святое причастие, и уже в следующую пятницу сказал мне Х.:  «Духовный отец мой, дайте мне завтра святого причастия, потому что завтра я отойду». –  «Разве вы наверное знаете это, любезный Х.?» – спросил я.  «Наверное, любезный господин пастор.  Не откажите мне в моей просьбе!»  бес сомнения я обещал ее исполнить.  В субботу отправился я в больницу, предложив сопутствовать мне жившему у меня кандидату богословия.  Х. принял святое причастие, не взирая на слабость свою,  стоя.  Нельзя было смотреть на него без жалости:  тонкая, поблекшая кожа обтягивала одни кости, тем разительнее выдавалась огромная шейная опухоль, висевшая до груди.  Причастив его и тихо помолившись, взглянул я на него.  Со сжатыми руками и обращенным к верху взором, с истинно просветленным  и сияющим лицом стоял он,  тихо шевеля губами и, конечно, молясь в духе и истине.  Я кивнул присутствующим, чтобы они не мешали ему, и все с умилением и участием устремили на него взор, поддерживая молитву его в духе.  Это торжественное безмолвие длилось довольно долго.  Наконец Х. подошел ко мне, протянул мне руку, поблагодарил меня за все оказанное ему мною участие и просил меня не отказать ему в последней просьбе;   я, безусловно, обещал ему то.  Он попросил тогда меня уговорить докторов анатомировать его после смерти.  «Это будет сделано и без нашей просьбы»,  –  возразил я.  «Да,  –  сказал он,  –  я знаю, они вырежут шейный  нарост, чтобы приготовить из него, быть может, анатомический препарат.  Но я хочу, чтобы убедились, что шейная опухоль моя – вещь второстепенная, но что настоящее седалище моей болезни , причинявшей мне несказанные страдания и доведшие меня наконец до смерти, было в нижней части живота, в чем доктора никогда не хотели мне поверить».  Я обещал исполнить его желание, коль скоро он умрет;  но заметил ему, что вовсе не считаю его близким к смерти, так как положение его в последнее время несколько улучшилось.  «Ну, вы увидите – сказал он – сегодня же я отойду к Господу».  Тут поблагодарил он кандидата за то, что он присутствовал при причастии его и, конечно, молился за него.  Так простился он со всеми больными и с прислужником,  подал всем руку и поблагодарил каждого за оказанную ему любовь.  Я попросил Г. тотчас послать за мною, если бы случилось что-либо, что подтвердило бы мнение Х. о его близкой кончине, обещал прислужнику добрую на водку, если он поторопится позвать меня, и, вернувшись домой, не приказал отпрягать лошадей, чтобы, в случае нужды, тотчас же поспешить к умирающему.  

Весь день Х. был очень весел, говорил о своем скором освобождении и прочем.  Когда вечером прислужник приготовил ему постель и он лег в нее, то долго не мог уложить свою голову так, чтобы ему легче было дышать.  Так давно уже с ним было, и часто по четверти часа возился он со своею опухолью, прежде нежели успевал уложить ее так, чтобы она хотя немного пропускала ему воздух в горло  но на этот раз это никак ему не удавалось.  Это раздосадовало его, и он укорял прислужника, что именно сегодня так дурно приготовил ему постель.  Г. попросил его встать, предлагая поправить ему постель.  Легши в нее снова, он воскликнул:  «Такой постели еще у меня не было в течение всей моей болезни, я лежу, как в здоровые дни!»  доктора всё еще утверждали, что он умрет от удушья.  Хрипенье и свист, которыми сопровождалось его дыхание  более 9 месяцев, совершенно прекратились;  он чувствовал себя, по собственным словам его, очень хорошо, и непременно хотел поцеловать Г. руку за то, что он ему так хорошо приготовил постель, что тот ему и должен был наконец позволить, видя настойчивость больного.  «Прочитайте мне теперь что-нибудь из церковных песен». –  «Что же?»  –  спросил Г.  «Дайте, я сам отыщу».  Он подал ему книгу, и Х. выбрал одну из предсмертных песен.  Г. прочел ее,  и когда кончил,  –  «Еще раз!»  – попросил его Х.  «Сейчас»,  – сказал Г. и, выйдя, послал за мною.  Я приехал минут через двадцать  и нашел Г. читающим, а Х. тихо дышащим и уже без языка; но казалось, он еще слышал.  Я начал тут молиться медленно и громко, но не мог убедиться, слышит ли он меня.  Все тише, слабее и прерывистее становилось дыхание больного, пока совершенно не прекратилось.  Так уснул он, как ребенок на груди матери!  (При вскрытии трупа все кишки найдены были прекрасного пурпурового цвета, а селезенка во многих местах проеденною насквозь).  Выражение лица не только было спокойно, но и прекрасно.  Мир, который ощущала душа его, покидая свою земную оболочку, явственно отпечатался на этих безжизненных чертах.
Изменено: prognozz - 11 Июл 2015 21:26:04
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
***

Неутомимо следит верный пастырь за заблудшими овцами, и господин виноградника за праздно стоящими работниками;  и если только они спокойно стоят и слышат последний призыв, то принимаются и делаются предметами его сострадательной любви.

Инструментальный мастер Э. не ходил ни в церковь, ни к причастию и часто говорил, что не нуждается в том.  Тщетны были все убеждения его друзей и мои собственные увещания.  Наконец пришлось ему изготовить орган для церкви, и он должен был присутствовать  при первой пробе его во время богослужения.  Это оказало на него такое благодатное действие, что с этого дня до самой смерти, последовавшей вскоре затем, еще в цвете лет, он не пропускал ни одного богослужения, хотя ему нечего уже было делать с органом .  Он умер христианином, с полною преданностью в волю Божию и твердою надеждою на заслуги Иисуса Христа.

***
Другой, по имени В., тоже 10 лет не ходил ни к причастию, ни в церковь, и был в полном смысле неверующий;  самые понятия его о Творце были до крайности перепутаны и смешны.  К тому же, он собрал вокруг себя кружок знакомых, которым сообщил свои мнения, стараясь внушить им свой образ мыслей.  Случилось так, что он, без всякой вины, впал в подозрение у начальства, и бумаги его (целый ящик) были освидетельствованы.  В них ничего не нашлось против правительства, но зато много против Бога и Его святого откровенного слова.  Господин гражданский губернатор К. объявил ему это и советовал ему отправиться ко мне, чтобы я исправил его ложные и большею частью нелепые мнения религиозные.  Совершенно случайно спросил его губернатор: «Ведь вы знаете, конечно, здешнего пастора?»  –  «С виду, да, но и только»,  –  отвечал он.  «Но ведь вы же ходите к причастию»  –  «Нет»,  –  возразил он.  «Как, с тех пор, как пастор здесь, т.е. более 10 лет, вы не разу не были у причастия?!»  Он позвал полицейского чиновника и приказал ему отвезти В. ко мне, чтобы я наложил на него церковное покаяние.   «Если же вы не хотите того, то ступайте сейчас же к епископу и переходите в православную веру;  и если вы сегодня же не решитесь на одно из двух, то чтобы завтра же вас не было в городе, потому что я не потерплю здесь такого, который ни к какой церкви не принадлежит и распространяет еще подобные мнения».  

Таким образом В. привезли ко мне и сообщили мне решение губернатора.  Я стал расспрашивать его по русски, хотя оба мы были иностранцы, чтобы полицейский чиновник мог нас понимать.  Он признался мне, что уже 35 лет, как оставил свою родину – Швецию – и живет здесь, но не знает собственно, что такое христианство, и еще менее – что такое евангелическая церковь.  Двух своих детей от первой жены, принадлежавшей к евангелическому исповеданию, крестил он в православную веру, и женат теперь на вдове, также православного исповедания, от которой и имеет дочь.

«Так как вас принуждают присоединиться к одной из двух церквей, а вам они обе равно незнакомы, то, быть может, предпочитаете вы присоединиться к православной церкви, так как ваша жена и дети принадлежат к ней?»  Он попросил меня дать ему об этом подумать до завтра;  но полицейский чиновник настаивал на том, чтобы он решился сейчас же, в противном случае он должен был немедленно везти его к епископу.  Мне понравилось то, что он хотел прежде подумать, и что ему не было совершенно все равно, к какой бы церкви ни принадлежать, лишь бы остаться в городе!   Когда он решился в пользу евангелической церкви, то я предложил ему познакомить его прежде основательно с христианским учением и выхлопотал ему у губернатора необходимое время на то.  Этому человеку было 54 года, он был искусный художник, но с самыми нелепыми понятиями обо всем, что касалось до религии.  Он приходил ко мне сначала ежедневно, потом несколько раз в неделю, и я уже думал, что на Вознесение его можно будет допустить к причастию.  Но он вдруг перестал ходить и явился снова не прежде как великим постом следующего года;  впрочем я видел его несколько раз в церкви.  Вскоре затем он заболел и притом опасно.   Я посетил его и нашел его спокойным в духе, так как он думал,  что в течение жизни виноват был только в слабостях, но не в грехах.  Наконец, не более же 10минут тому назад  принял он причастие, и, может быть, уверен в прощении у Бога!  Как трудно было бы наставлять этого человека теперь, когда он лежал уже на одре смерти, опровергнуть систему мыслей, которой он держался столько лет, и вообще приготовить его к достойному принятию святого причастия, если бы вышеупомянутое, незаслуженное подозрение не сделалось средством, которое употребил Господь, чтобы привлечь к Себе эту поистине заблудшую овцу.  Да и теперь еще, в нашу первую беседу, не удалось мне привести его к правильному взгляду  на вещи.  Но когда опасность возросла, он сам попросил свят ого причастия;  после чего я стал ежедневно посещать его, беседуя и молясь с ним всякий раз.  Весьма благодетельное влияние оказывало на него то, что я так часто навещал его.  Ему стало между тем лучше, и он был, казалось, вне всякой опасности.  В субботу нашел я его, по-видимому, в полном выздоровлении.  В воскресенье я не мог у него быть, а в понедельник утром, когда я осведомился о его здоровье, мне отвечали, что ему так же, как и в субботу.  Я отложил тогда свое посещение до среды;  но в понедельник вечером меня как будто влекло что-то пойти к нему немедленно.  Я нашел в нем мало перемены, помолился с ним, и притом долее обыкновенного.  После моего ухода встал он и скончался вскоре затем, сидя, без всяких признаков близкой смерти.  Как не узнать здесь милостивой воли верного Пастыря!
Изменено: prognozz - 11 Июл 2015 21:22:05
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Самые трудные для духовного отца больные – молодые чахоточные особы, которые обыкновенно не знают опасности своего положения, желают жить, никогда не теряют надежды на выздоровление или при малейшем знаке улучшения их состояния обеими руками ухватываются за нее, и таким образом в одно мгновение разрушают с таким трудом воздвигнутое в них здание веры и заставляют проповедника все начинать  снова.

Студент медицины Р.фон Н.,  талантливый, благонравный юноша, прилежный посетитель церкви и внимательный слушатель моих проповедей, заболел незадолго до выпускного экзамена.  Я часто навещал его и нимало не сомневался в его вере.  Он с удовольствием встречал меня, охотно выслушивал меня, и мои посещения,  казалось, благотворно действовали на него, производя в нем душевное спокойствие и преданность в волю Божию.

Но когда ему стало хуже, то тут заметил я в нем большой недостаток в истинной вере и просил его поэтому сообщить мне свои сомнения, что он и сделал.  Мне всегда удавалось убедить его голову, но сердце оставалось холодно, что я замечал по тому, что он делался тем верующее и спокойнее, чем лучше его состояние находили врачи или  сам он, но если делалось ему хуже, то все исчезало, и он впадал в отчаяние.

На пятый месяц стал он приближаться к концу.  Он не обнаруживал никакого желания прчаститься, и мне надобно было уговорить его к тому.  Священнодействие началось, и я сердечно радовался прекрасному расположению духа, в каком он находился.  При исповедании и отпущении грехов, мне не оставалос ь ничего желать.  Но когда я, пред благословением хлеба и вина, стал произносить молитву Господню, то заметил в нем разительную перемену:  он сделался холоден, и я видел, что добрый дух покинул его.  Я мог ошибиться и потому не решился прервать начатое святое действие.  Когда оно было кончено, я стал его расспрашивать, и он тотчас же сознался мне, что когда я произнес слова:  «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим», то он почувствовал, что он не может простить, а потому не может и себе ожидать прощения.  С помощью Господа удалось мне внушить ему более миролюбивые чувства, и тут решено было еще раз совершить святое действие.  Он обещал сказать мне, когда он будет готов к тому.  Но прошло много недель, и ничего мне не говорил, хотя я навещал его ежедневно.  В день его смерти я взял с собою сосуд с причастием, и мне стоило некоторого усилия привести его в надлежащее настроение для принятия святого причастия.  Он успокоился, благодарил меня, казался преданным в волю Божью и готовым к смерти, хотя ни он, ни я не предчувствовали, что она случится сегодня же.    После полуночи я был позван к нему и нашел его в полном отчаянии.  Он проклинал час своего рождения, себя самого и утверждал, что он одержим бесом и погибнет, если умрет теперь.  Все убеждения его родственников были напрасны и повергали его только в еще большее неистовство.  В страхе послали они за мною.  Слово Господне нашло к нему доступ; при помощи Иисуса он совершенно успокоился, и молитва моя, поддержанная всеми в духе, была услышана.  Он получил радостную уверенность в своем спасении, не боялся уже смерти и сердечно желал разрешиться и быть скорее с Господом.  Здесь произошла потрясающая  сцена, имевшая благодатные последствия.  Старший брат больного находился тут;  последний подозвал его к кровати , велел ему встать на колени, взял за руку и заклинал самым торжественным образом, чтобы он перестал быть неверующим, молился бы и старался сделаться верующим.  «Ты видел,   –  говорил он,  – в каком страхе и отчаянии был я еще незадолго перед этим, а теперь нашел я успокоение и не боюсь уже смерти;  скорее желаю ее, потому что убежден в сердце, что я помилован, и что грехи мне прощены».  Брат со слезами обещал ему то (но сдержал слово не прежде, как два года спустя, когда сам смертельно заболел и был уже на краю гроба).  

Тут овладело больным нетерпение противоположного рода.  Он не мог дождаться смерти, и начал молиться, чтобы Господь отозвал его поскорее, так как он мовсем был готов.  С помощью Божьей удалось и от этого его отклонить и побудить его жизнь и смерть совершенно отдать в волю Гос подню.  «Будь всегда готов последовать призыву  Господа, если ты вскоре должен умереть; но и страдай терпеливо, если бы по неисповедимым путям Божиим оказалось необходимым более продолжительное страдание для твоего совершенства»,   –  сказал я ему, и Господь благословил эти слова.  Он стал совершенно спокоен, ощущал мир Божий в сердце, был кроток, приветлив, терпелив, и скончался так тихо, что никто этого и не заметил сначала, потому что он лежал лицом к стене.  

И теперь еще остается мне непонятным, каким образом неверие могло пустить такие глубокие корни у этого юноши, тогда как по всему судя, скорее можно было ожидать в нем весьма прочного христианства:  он не пропускал ни одного богослужения, охотно вел христианские разговоры, обращался почти с одними христианами и по характеру совершенно был чужд лицемерия.

(Комментарий от Прогноза:  «Приятно быть приятным» - была как-то такая акция в церкви.  Вот и этот юноша был таким приятным, неглупым, добрым и  т.п. , вполне достойным Царствия Небесного. Очень похож на Авеля, но не Авель.  Авель тоже был приятным, умным, добрым, но  и… сокрушенным.  Последнего и не хватало герою этого рассказа. Но всемилостивейший Господь восполнил таки недостаток веры этого немощнейшего сосуда. Аминь.)
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
***
Но есть также души, которые уже с раннего возраста воспитываются Богом для Его Царства.  Они подобны скороспелому плоду, который срывается прежде, нежели червь коснется его.

Сестра вышеназванного юноши П. фон Н. много лет еще после конфирмации посещала воскресные уроки Закона Божия для детей, ничем не отличая себя от них.  Наконец она сделалась невестою, и свадьба ее приближалась, но тут она начала прихварывать, и я навещал ее по врменам.  На расспросы свои узнал я, что она по временам сильно кашляет; впрочем она ходила и казалась иногда совершенно здоровою.  Раз удалось мне встретиться с ее врачом и поговорить с ним наедине; от него услышал я, что она неизлечимо больна скоротечною чахоткою, ни  каком случае не проживет долго.  Тут удвоил я свое внимание и свои посещения и часто наводил разговор на вечность.  В середине великого поста попросила она меня причастить ее.  «К чему это, любезная моя П.?  –  сказал я. – Через недель твои  воспитатели  (она была сирота и жила у благочестивых друзей ее умерших родителей)  будут причащаться вместе со всеми, тогда и ты пойдешь с ними и большую получишь благодать».  Но она настаивала, и нельзя было заставить ее отказаться от ее желания.  Тогда отвел я ее в соседнюю комнату:  «Послушай, П., - сказал я, - ты знаешь, что я не люблю частных причащений, разве что мне приходится причащать больных и отъезжающих;  и так, если ты можешь решиться принять святое причастие как больная или даже как умирающая, то я дам тебе его».  Она обняла меня, смеясь и плача.  «Вы угадали сокровеннейшую мысль моего сердца! – воскликнула она. – Да, именно так  хочу я принять его». – «Хорошо, - сказал я. – Завтра же, если угодно Богу, совершится это; приготовься к святому действию как должно».  На следующий день причастил я ее как умирающую:  я знал, что она скоро умрет,  хотя она ходила еще и занималась своими делами.  С этого дня сама она наводила всякий раз разговор на жизнь и надежды христианина в вечности.

Когда она слегла в постель, то я стал навещать ее ежедневно, и она говорила о своей смерти так, как бы иная невеста о своей свадьбе.  После Пасхи пришел жених, ничего еще не знавший о ее положении;  тут она сама объявила ему, что теперь она невеста Иисуса Христа, и потому не может уже быть его женою.  Она простилась с ним, и крупные слезы выступили у нее на глазах.  «Тебе тяжка была эта разлука?» - спросил я.  «Нет, право нет; но мне жаль было его бедного, потому что он, казалось, любил меня!» - отвечала она.  Все радостнее думала она о своей кончине, о своем отшествии к Иисусу, к Которому сердце ее полно было любви.

Наступили прекрасные, ясные весенние дни, и любезная больная как бы возродилась к жизни.  Тут я опять выискал случай поговорить с врачом.  Он уверял меня, что это последние вспышки потухающего пламени, и что она каждый день может умереть.  Через несколько дней оба мы сошлись у ее постели;  она сидела на кровати, щеки и уста пылали румянцем, черные глаза ее сверкали, и она казалась олицетворением здоровья.   «Ну, сударыня, - начал доктор, - теперь мы взяли верх: в эту прекрасную весну вы скоро выздоровеете, будете гулять, совершенно поправитесь, и мы отпразднуем вашу свадьбу!»  Она посмотрела на него с удивлением, потом на меня, как бы ожидая, что я скажу на это.  Помня, что сказал мне врач еще за три дня пред тем, и боясь, чтобы вновь блеснувшая надежда выздоровления не утруднила ее последующей предсмертной борьбы, я с казал:  «Господин профессор, к чему обманывать мою любезную П.?  Смерти она не боится, к ней она готова, зачем же причинять ей новую борьбу, которая могла бы сделаться опасною для ее душевного спокойствия?»  Доктор сильно вспылил, стал мне выговаривать жесткими словами и спросил наконец, кто дал мне право отказывать в жизни его больным?  Я оставался спокоен, не мог, конечно, сослаться на собственное недавнее уверение, и отвечал только:  «Я не отказываю ей в жизни.  Но если ваш долг – заботиться об исцелении ее тела, то на мне лежит еще большая обязанность содействовать спасению ее души.  Я знаю,   что подобные разговоры не пугают и не тревожат любезной П.; станем каждый делать свое, и если Бог благословит ваши медицинские средства, то и П., и я вечно будем вам за то благодарны».  П. сказала:  Оставьте его, господин пастор;  я знаю свое положение и благодарю вас за ваше желание остеречь меня от напрасных надежд».  Доктор ушел, ворча на меня;  но сознался мне потом после смерти ее, что никак не поверил бы, чтобы молоденькая девушка могла быть доведена до такой степени покорности воле Божией.

В среду на той же неделе я был позван эстафетою в соседнее местечко.  Я пошел к моей дорогой больной.  «Любезная П., - сказал я, - я должен сообщить тебе нечто, быть может, неприятное  для тебя, и обращаюсь ко всей твоей вере и твоему твердому упованию на единую помощь Господа:  я должен оставить тебя на несколько дней».  Две крупные слезы выступили  у нее из глаз.  «Где же твоя вера? – сказал я.  Разве тебе мало Его, твоего Иисуса, и тебе еще нужны руководители, кроме Него? Что могу я для тебя, если вера твоя в Него недостаточно  сильна?   И если Господь с тобою, кого тебе еще нужно?  Ты умеешь Его искать и знаешь, как верою и молитвою найти Его.  Быть может, на то Его воля, чтобы я оставил тебя теперь для того, чтобы в решительный час не было третьего между Ним и тобою».  Я знал ее и не ошибся.  Вера ее оправдалась;  она не только стала спокойна, но и обещала мне не тосковать по мне, не думать, что мое присутствие могло бы ей помочь, но во всех нуждах своих обращаться к Господу и на Него одного полагаться.  Она сказала это с такой твердостью и спокойствием, что привела меня в величайшее изумление, потому что доселе она дождаться не могла часа, в который я обыкновенно навещал ее.  (И она сдержала свое слово, и после моего отъезда даже и имени  не произнесла.)  Тут помолился я с ней и благословил ее именем Господа.  Все приемы ее были так торжественны и вместе полны любви, что я, восхищенный тем, сказал ей:  «Если бы Господь отозвал тебя в мое отсутствие, то ты не вкусишь горечи смерти;  и если вера твоя такова, как я предполагаю, то ты будешь удостоена еще до отшествия из этой жизни зреть Господа, подобно многим другим, столь же верующим, как и ты, которых я знал!  Первое обещаю я тебе наверное, во втором я могу тебя только обнадежить».  Сознаюсь откровенно, что и этого мне не должно было бы говорить;  ибо обманутая надежда могла повергнуть ее в большую опасность  и затруднить ее предсмертную борьбу. – Но так как я пишу правду, то и не могу того умолчать; впоследствии, впрочем, я никогда уже того не делал.  Тогда же я еще не видел опасности, какую могло повлечь за собою возбуждение подобной надежды.  

В субботу, на третий день моего отъезда, больная чувствовала себя, в ее положении, очень хорошо и ела с большим аппетитом.  После обеда легла она в постель и попросила запереть ставни.  Ее воспитательница, встревоженная этим, хотела остаться с нею, но она не позволила ей.  Тогда она стала наблюдать за нею сквозь двери, и увидела, что она молилась.  Когда она снова приказала открыть ставни, то воспитательница ее вошла к ней и села у окна.  Тут П. имела приятное видение и думала, что мамаша ее видит и слышит то же, что и она.  Та не противоречила ей и не хотела расспрашивать, что она видит и слышит;  но по взору ее и всему корпусу, обращенному в одно место комнаты, могла она заметить, что П. казалось, что она там что-то видит и также что-то слышит оттуда.  Как долго это продолжалось, воспитательница ее не могла точно заметить.  П. была теперь весела, чувствовала себя хорошо, ходила и за ужином кушала с аппетитом.  В 10 часов простилась с нею ее воспитательница, но в полночь зашла к ней наведаться.  Она нашла П. сидящею на постели; она уверяла, что ей очень хорошо; воспитательница ее уговаривала ее лечь опять в постель, но та возражала, что она все равно не может заснуть.  Тут П. попросила ее пропеть вместе с нею несколько церковных песен, известных им обеим, и сама назвала их, между прочим эту:  «Я бедный человек, я бедный грешник», и другие тому подобные.  Спустя час воспитательница ее хотела уйти, но П. спросила тут?  «Мамаша, не можете ли вы также и благословить меня?»  Та отвечала:  «Конечно, могу, но не так, как пастор;  я должна сказать:  «Господи, благослови и сохрани нас!»  Так и сделала она и хотела уйти.  Но П. опять  воскликнула:  «Мамаша, а Отче наш?»  Та стала говорить его;  П.  повторяла за нею каждое слово  громко и явственно, сказала также аминь, и с этим словом скончалась.  Она не вкусила горечи смерти, ибо не испытала ни мучительного страха смерти во время болезни, ни малейшей предсмертной борьбы.  То, что она видела, или казалось ей, что она видит и слышит, принесло ей, по крайней мере, ту великую пользу, что веру ее укрепило и приготовило ее к столь завидной кончине.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Почему бы однако ж не иметь нам безусловного доверия к столь ясным обещаниям нашего Господа, данным нам именно для укрепления нашей веры?  Если волос не падает с головы нашей, если могущественнейший владыка земной не может оставить наследников, если Бог ему не даст их, и никакой врач не может сохранить жизни больному без воли Божией,  – то  может ли всемогущество Сына  Божиего, обещавшего быть с нами «во все дни до скончания века» и пришедшего найти все потерянное, не быть особенно деятельным в час смерти, столь решительный для вечности?

Разбойник на кресте и работники, принятые в одиннадцатом часу, не служат ли доказательством, что Господь «не хочет смерти грешника, но да обратится он и живет»?  

Разве не за всех пролита примирительная Кровь Христова?  

Разве не каждый человек пользуется вполне заслугою Христа так, как бы ради его только был Он распят, умер и воскрес?  

Да, мне кажется, я вижу Господа (если не плотскими глазами, то глазами веры) у одра смерти в полном действии Его любвеобильной деятельности.  Родятся все, с немногими  исключениями, в известное время и одинаково;  оставляют же мир многоразличным образом и, конечно, не прежде и не позже того, как намерение Божие спасти отходящую душу достигает своей цели, или же всеведение Его предвидит, что цель эта не может уже быть достигнута, так как упорное злоупотребление свободы воли противодействует тому.  Тем большего внимания заслуживают последние дни и часы умирающих.


Харьков, 1833г.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
***
Приводим, в заключение, рассказ о последних минутах самого Розенштрауха, из письма доктора Блументаля.

«Дорогой друг  наш скончался 7-го декабря, в 3 часа пополудни (1835 г.).   Накануне еще в пятницу 6-го декабря, в день тезоименитства Императора, совершил он богослужение с обыкновенною своею бодростью и сказал весьма назидательную проповедь*,  вечером того же дня участвовал еще в заседании консистории, и на следующий день в субботу 7-го числа, в 10 часов, проведя утро за корреспонденцией**,  собрался он, в полном облачении, отправиться для исполнения одной из обязанностей своего звания, как вдруг сделалось ему дурно, и он принужден был лечь в постель, с которой, по воле Божией, ему не суждено уже было встать.  
Когда я, извещенный о его внезапной болезни, поспешил к нему в два часа пополудни (раньше не могли меня найти),  то застал его уже хрипящим с холодными оконечностями, но в полном сознании.  В качестве врача хотел я немедленно оказать ему необходимые медицинские пособия и посылаю за фельдшером, чтобы открыть ему кровь, но дорогой старец, увидя меня, протягивает ко мне руки и восклицает из стесненной болезнью груди:  «Молиться, любезный друг, молиться!»  Я беру «Райский вертоград» Арндта и читаю любезному подвижнику в его последнем бою «утешительную молитву при созерцании язв Христовых».  Тут просветляется его уже полупомраченный взор, высоко простирает он над нами, молясь, свои руки, благословляет всех нас, стоявших у его постели, прихожан своих и всех, с кем сердце его соединено было узами крови или духа;  делает затем над самим собою знамение креста и с покорностью предоставляет тогда совершить над ним все, что человеческое искусство сочло бы нужным для его спасения.  Но посреди этих стараний, в то время именно, как хирург вскрывал жилу, взор этого подвижника веры, доселе устремленный на висевшее у подножия постели изображение Спасителя, потухает, дыхание становится спокойным, едва заметно вздымается еще грудь, тихо склоняется милая седая голова – и освобожденный блаженный дух покидает свою земную оболочку, оставив еще на бездушных чертах лица выражение глубокого небесного мира»


*      –     В исполнении обязанностей своей должности поступал он с добросовестностью, достойною удивления.  Никакая телесная слабость, ни даже болезнь не могла удержать его от проповеди, пока он мог стоять на ногах.  Он часто оставался в постели еще за полчаса до начала богослужения, затем он вставал, кое-как садился в карету, шатаясь шел к алтарю и всходил на кафедру, и проповедовал  однако ж с непонятною силою и умилением.  Никакие просьбы друзей не могли удержать его в подобном случае.  «Если я действительно не в состоянии буду стоять на ногах – говорил он – тогда, конечно, останусь в постели, но пока я могу ходить, я должен испонять свою обязанность.  И кто знает, быть может, именно сегодня прислал мне Господь в церковь ту или иную душу, которая должна быть пробуждена словом о спасении во Христе и призвана к новой жизни;  как отвечу я пред Богом в упущении подобного случая?  И если бы даже это мне и жизни стоило, могу ли я желать прекраснейшей смерти, как не посреди исполнения обязанностей моей должности?»  

**    –   Между прочим, писал он сыну своему в Москву, чтобы подписался для него на следующий год на «Евангелические листки».  Уже запечатанное письмо он снова вскрыл, чтобы прибавить следующие слова:  «Как это я мог забыть, поручая тебе подписаться для меня на будущий год, что и завтрашнего дня, быть может, не проживу я?»  Это было в 10 часов – в 3 часа его уже не стало.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
Из книги "Духовное побуждение в России" Софии Ливен. с 38 стр.

Известна в то время была и Елизавета Ивановна Черткова,  вдова генерала Черткова...   Глубоко опечаленная потерей двух еще молодых сыновей и смертью любимого мужа,  она верою нашла  утешение и новую жизнь в Иисуса Христа,  Сына Божия,  ее Спасителя.  С ней это произошло  при встрече с лордом Редстоком  за границей.  Ее доброта и милая сердечность располагали к ней не только верующих,  но и всех,  с кем ей приходилось сталкиваться в жизни,  даже молодежь.  Интересны ее посещения тюремных больниц и те трудности,  с которыми была связана эта работа.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
ЦЫГАНКА В ТЮРЕМНОЙ БОЛЬНИЦЕ
(из воспоминаний Чертковой Е.И.)


Под впечатлением бесплодности всех моих стараний и трудов последних лет, я почувствовала себя обескураженной и разбитой.  Однажды я поделилась своими переживаниями с близкой мне верующей и прибавила, что я охотно бросила бы свою  работу.  На это она мне ответили стихом из Слова Божия:  "Увидишь больше этого",  после чего я снова взялась за труд.

Состоя членом Дамского комитета посетительниц тюрем,  я имела право входить во все тюрьмы Санкт-Петербурга и посещала женскую тюрьму.   Раза три-четыре я побывала в одной из больничных палат той тюрьмы, где мое внимание особенно остановилось на группе молодых женщин.   В своем  неразумии я воображала.. что они более других способны принять Благую весть Евангелия.

Однажды утром,  когда я вошла в палату,  меня позвали в другое помещение,  где находилась женщина в бессознательном состоянии и, судя по всему,  умирающая.   Я подошла и узнала в несчастной темную,  непривлекательную женщину,  которую мысленно раньше прозвала цыганкой.   Мне казалось,  что она  никогда на обращала внимания на то,, что я читала. Но в миг,.  когда ее потухающий взор встретился с моим, она протянула ко мне свои худые руки,  и что же мне оставалось сделать,  как не наклониться к ней и не дать ей обнять меня.  Она с удивительной силой притянула меня близко к себе на тюремную койку  и начала говорить все громче и громче.   "Барыня,   знаете куда я иду?   Я иду к Иисусу!  Вашему Иисусу!  Моему Иисусу!   Откуда я пришла,  вы не знаете и не можете знать,  и даже если б знали,   не могли бы понять,.  из какой глубины страданья и греха я пришла.   Но куда я теперь иду, - о!  это вы знаете.  Я иду к моему  Иисусу,, Который  меня  омыл  Своею кровью,  Который мне открыл Свое Царство. Я иду к тому,  Который разбойнику  на кресте подарил Рай, к Тому, Который простил грешнице у ног Его, Который сказал, что ангелы на небесах радуются, когда грешница, как я, приходит к Иисусу.   О, как я люблю Его!  Как я люблю весь мир, за который Он умер!"
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
 
тут она остановилась и,. взглянув на меня с некоторым ужасом, сказала:  "А все же,барыня, ведь наступит же еще мгновение  полного мрака?"  -  "Нет, дорогая, - ответила я,  -  ведь Спаситель будет и там".   -  "Ах, да,  -  продолжала она и лицо ее просветлело,  -  если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла,  потому что Ты со мною,  Твой жезл и Твой посох,они успокоивают меня".  К моему великому удивлению,  она прочла наизусть весь этот чудный псалом, который слыхала всего один или два раза,  а потом повторила все те места из Священного Писания,  которые слышала в палате в мои утренние посещения.

Все женщины в палате громко рыдали.. и я сама,  едва сдерживая слезы, благодарила Господа за Его любовь  к душе этой бедной женщины,  -  теперь уже не бедной!  -   и за дивное Его милосердие ко всем нам.   Умирающая,  повторив за мной все слова моей молитвы, закрыла глаза и,  истомленная, откинула голову на подушку.  Вошедший в эту минуту врач  взглянул с удивлением на наши лица и спросил, чтобы это все значило.   Сестра указала  на умирающую женщину.  "Она без сознания, если уже не мертвая",  -  объявил он.   "Нет,доктор, -  сказала я, - подойдите ближе и посмотрите на нее".  И  я подвела его к койке.  Она снова открыла свои черные глаза и с улыбкой сказала:  "Это вы.  господин доктор?Благодарю, благодарю вас за все!  Господин доктор,  я вас люблю, потому что Иисус вас любит.  Он за вас умер  и за меня,  и я иду к Нему,. где все будет светло и прекрасно и где не будет ууже ни страданий, ни слез!"

Врач удивленно взглянул на меня и. покраснев. поторопился покинуть палату.  Я последовала за ним.  "Чего вы  хотите от меня..  сударыня? - спросил он раздраженно. - Я очень устал.  я провел ночь у постелей тридцати умирающих!"   Он,. казалось,  от волнения  уже не знал, что говорить.   "Тридцать умирающих  в одну ночь. господин доктор?  И много ли было таких, как эта?"   -  "Вы, значчит, как будто проверяете меня, сударыня?"   И вдруг изменившимся голосом он тихо сказал:  "Я никогда ничего подобного не видел!"   -  "Дорогой доктор, я только потому и пошла за вами,  чтобы вы это засвидетельствовали и всю честь отдали Тому,Которому она принадлежит".  -  "Хорошо,  хорошо, - ответил он, - я ничего из сказанного вами не хочу отрицать".  И скрылся.

После этого я пошла в другой зал, где часа полтора беседовала с больными и читала им слово Божье,  а потом вернулась в соседнюю палату, чтобы посмотреть, скончалась  ли ужу цыганка.  Сестра кивнула мне и прошептала:  "Нет еще".   Несколько минут я смотрела на это истощенное лицо,  ожидая увидеть на нем смертный покой.  Она внезапно открыла глаза, и дрожь пробежала по моему телу, будто на меня смотрел труп.  Но вдруг, просияв, она воскликнула:  "Вы ли это?  Подойдите ко мне!"   Я приблизилась к моей дорогой цыганке, своими слабеющими руками она послала мне несколько поцелуев и сказала:  "До свиданья - до скорого!"   Она закрыла глаза, чтобы открыть их уже в ином мире, в Царстве Божьем.

Это была настоящая сладость удовлетворения,. которую Господь дарит Своим слабым и уставшим детям в их трудах для Него.
Если не за что умереть, то разве есть для чего жить?

Не обманывайтесь! Кто не взирает на Христа распятого, пока не спасется - никогда не спасется.
Страницы: 1
Читают тему (гостей: 1)

"Золотые" темы форума
Пусть Бог заботится о Своём
Разговор в этой теме об участии человека в деле спасения. Необходимо ли прилагать собственные усилия для спасения? Можно ли разделить работу по спасению человека на Божью и нашу? Каково наше участие?
(читать полностью...

Величайшие дни для мира еще впереди
Бог знает, как привлечь внимание! Он посылает четырёх ангелов одного за другим. Каково предназначение Трёхангельской вести? Звучала ли она раньше или весть уникальна?
(читать полностью...)

Независимо от дел закона
Почему Бог наделяет праведностью верующего человека независимо от его дел? Есть ли отличие между тем, что делаем мы и тем, что "делает" в нас Христос? Являются ли добрые дела дополнением к прощению нас Богом или всё же его следствием?
(читать полностью...)

Корпоративно едины «во Христе»   
Никто не отрицает, что "во Христе" Бог примирил с Собою мир, сделав Его одно с нами. Поэтому Его жертва была действенна для всего мира, для всех. И сегодня мы можем быть коллективно едины "во Христе". Можем ли мы, в связи с этим, ощущать коллективную ответственность? Можем ли, ощущая такую ответственность, говорить о корпоративном (коллективном) покаянии?
(читать полностью...)
Жемчужины вести
Бог призывает ко многим изменениям людей, вошедших в состав комитетов, советов и так далее, и эти люди, составляющие данные комитеты, советы и тому подобное, являются теми людьми, которым и предстоит совершать эти изменения. Но как эти люди смогут совершать необходимые изменения в процессах, в которые они вовлечены, если сперва они не изменятся сами? Единственный способ совершить какое-то изменение заключается в изменении самих людей... Бог был отдалён от участия в Своём деле, от управления Своим делом в общем смысле, в работе советов, комитетов, церквей и так далее. Мы служили другим богам, потому что мы поместили людей, которые позволили поместить себя, между Богом и Его делом. Бог будет продвигать Своё дело в любом случае, но если вы не уступите Ему дорогу, не позволив Ему исполнять Свои намерения, то тем самым гнев Божий будет навлечён на тех, кто стоит на Его пути. Люди остаются, а также позволяют другим людям оставлять их на тех местах, которые они уже давно должны были оставить. Если мы уйдём с дороги, позволив Богу действовать, Он будет действовать Своей нежной рукой. Нам нет нужды навлекать на себя наказание плетью.


Однажды маленький мальчик в Чикаго подошёл к незнакомцу и сказал ему: "Знаете ли вы, что вы являетесь величайшим грешником в мире?" Незнакомец удивился, и спросил, почему он является таковым. Ведь он никого не убивал, не совершал никаких преступлений. Мальчик сказал ему: "Величайшая заповедь гласит: "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всеми силами твоими." Знаете ли вы об этом? Можете ли вы о себе такое сказать?" Он ответил: "Нет, я не могу о себе такого сказать". "Но ведь эта заповедь является величайшей из всех заповедей" - сказал маленький собеседник, - "Вы нарушаете самую великую заповедь, и поэтому являетесь самым великим грешником."


Но почему древний Израиль ходил по пустыне? - По причине неверия. Они не увидели того, что Господь приготовил для них. А не увидели они этого потому, что не поверили Богу. Если бы они поверили Богу, то они бы увидели то, чего не увидели. И эта проблема характерна для Божьего народа и в наше время. Мы также не поверили в то, что было сказано древнему Израилю. Сказанное Израилю относится и к нам в такой же мере, как и к ним. Точно такое же Евангелие, которое было проповедано им, проповедано и нам. "Посему будем опасаться, чтобы, когда еще остается обетование войти в покой Его, не оказался кто из вас опоздавшим. Ибо и нам оно возвещено, как и тем; но не принесло им пользы слово слышанное, не растворенное верою слышавших. А входим в покой мы уверовавшие..." То, что удерживало их от обетованной земли, удерживает от этой земли и нас. Как я говорил прошлым вечером, мы находимся здесь совершенно необоснованно, потому что нас уже не должно было быть в этом мире.


Яндекс.Метрика